Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Стало слышно, как внизу, под скалой, перекликаются грузчики. Рогволд стоял у карты и думал о человеке, который строит крепости из телег и ломает о них лучшую сталь, какую можно купить за деньги. Дважды он покупал этому человеку смерть, за хорошие деньги, у хороших мастеров, и дважды деньги сгорали, а человек ехал дальше, как ни в чём не бывало. На третью покупку не осталось ни товара на рынке, ни рук, чтобы его донести.

Оставалась, правда, одна дверь, узкая, как щель в ставне. Беда — бедой, сталь — сталью, а хворь — хворью. Человек может занемочь в дороге и тихо сгореть за три дня, и ни один приказ не притащит в думу лихорадку за шиворот. Яды бывают терпеливые. Они умеют ждать в вине по полгода. Рогволд отложил эту мысль в дальний ящик на самый чёрный день. Для неё пока не было рук. Пока.

— Что ж, — сказал он и сел за стол. — Сталью работать больше не будем. Будем работать тем, чем Марка взяла всё, что у неё есть.

— Торговлей? — спросил Милован, и надежды в его голосе было немного.

— Людьми, Милован. Людьми. — Рогволд подвинул к себе кубок. — А теперь, Творимир, сядь и расскажи мне про их боярский спор подробно. Кто что ставил, кто как кричал и кто с чем ушёл. И про бороды. Про бороды — особенно.

Рассказывал Творимир долго, с подробностями, которых хватило бы на ярмарочное представление, и Рогволд слушал его, не перебивая, потому что в этом рассказе работы было на год вперёд.

Спор излагался так. Повар взялся за месяц показать, что его цепочки кормят державу лучше боярских вотчин. Проиграет — при всей думе снимает с себя боярство и уходит к горшкам. Выиграет — дума принимает его устав, три послабления мужику и… Творимир сверился с листом, хотя явно помнил наизусть.

— … и все рода, что на Совете кричали, сбривают бороды. Целиком. С записью в уговоре.

Милован поднял голову от своих книг.

— Бороды? — переспросил он. — Боярские?

— Боярские, — подтвердил Творимир.

Рогволд отставил кубок и некоторое время смотрел в окно. Потом попросил:

— Ещё раз. Медленно. Он поставил против позора — их же позор, и они подписали?

— Подписали, государь. Сами. Меркулов первым принял, остальные следом, и каждый при этом думал, что обыгрывает наглеца.

— А он купил себе месяц тишины и тридцать сторожей собственной жизни бесплатно. — Рогволд покачал головой. Он честно искал в себе злость и находил вместо неё чувство куда более неприятное: удовольствие мастера, разбирающего чужую работу тоньше своей. — Кто при этом смеялся, Творимир? В палате. Кто-нибудь ведь смеялся.

— Пишут, старец Иларион. Открыто. И князь, говорят, усмехался в бороду, когда повара при всех осаживал. Прилюдно выговорил ему: не пугай, мол, моих бояр, они мне опора.

— Опора. — Рогволд попробовал слово на вкус. — А бояре что?

— Выдохнули, государь. Расправили плечи. Пишут, Щербатов после княжьего окрика прямо на глазах ожил и до вечера ходил гоголем.

— Ну разумеется, ожил. — Рогволд встал и прошёлся вдоль окна. — Их только что при всей думе разложили на столе, как сазана на разделку, а потом хозяин прикрикнул на повара — и сазан решил, что он всё ещё рыба в реке. Это был спектакль, Творимир. Князь с поваром разыграли его на два голоса, и рода купились, как дети на ярмарке. — Он остановился. — Я хочу знать об этих двоих всё. Что они едят, кому пишут, как делят деньги. Люди, которые так играют в четыре руки, либо срастаются насмерть, либо режут друг друга. Третьего у таких не бывает.

— Пока срастаются, государь.

— Пока. — Рогволд вернулся к столу. — Теперь обиженные. Перечисли мне их по степени обиды, и не спеши.

Творимир перечислил. Меркулов, самый крупный, дважды публично переигран, солеварня под Соляной Слудой стоит мёртвая, триста семей без дела. Щербатов, которого повар при думе ткнул носом в его же долговые сундуки, а после — в бороду. Ратмиров, у которого отняли любимую двадцатилетнюю тяжбу, посадив его с Голицыным в одну цепочку, как двух котов в мешок. Голицын, которому растолковали при всех, что его кузнец сбежит к повару за серебро и уважение. Карповы — эти молчали, но у молчания поморов своя цена.

— Хорошо, — сказал Рогволд, когда список кончился. — Теперь раскладываем товар по полкам. Меркулова не трогать.

— Он самый крупный, государь.

— Он самый считающий, потому и не трогать. — Рогволд загнул палец. — Такого не купишь обещанием, он попросит показать счёт, а счёт сейчас не в нашу пользу, потому что его соляное дело пострадало из-за нашей же блокады, и повар — единственный, кто предложил его мастерам работу. Меркулов будет ненавидеть повара и работать с ним, пока цифры сходятся. Полезешь к такому с посулами — он выслушает, промолчит и однажды продаст тебя тому, у кого предложение лучше. С ним говорить можно будет только тогда, когда мы сможем предложить ему выгоду. Дальше. Щербатов.

— Кричит громче всех.

— Кричащий дёшев. — Второй палец. — Щербатова не покупать — он и даром наш, его только греть. Пусть ему шепчут про честь рода, про то, как повар будет стоять с бритвой над его лицом при всей думе. Обида, Творимир, — единственный товар, который не надо возить через границу. Он производится на месте. Теперь Ратмиров.

Рогволд загнул третий палец и помолчал.

— А вот Ратмиров — наш. Весь, с потрохами. Сколько он должен нашим банкам, Милован?

Казначей назвал. Творимир, знавший цифру и так, всё равно повёл бровью.

— Столько, что его проще купить, чем рассчитать, я это говорил ещё тогда. — Рогволд кивнул своим мыслям. — Долг — раз. Перевоз — два: у него в руках речная переправа, то есть дверь в границе, которую мы сами же и заперли. Железо — три: его крицу мы скупали и теперь он без нашего торга задыхается. Этот человек создан для нас, осталось