Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— К вечеру жду ответов, — сказала она и повернула доску. — А это вам пока. На пробу.

На листе была наша колонна. Несколько штрихов всего: возки, пыль, спины. И с краю, у окна, строгий всадник принимал пирожок.

— Это продадим князю, — решил я. — Дорого.

В окно немедленно сунулся десятник Сева, проверявший дозор поблизости:

— Что продадим?

— Квасу хочешь, Сева?

Квасу Сева хотел. Пока его поили, я выбрался из возка и пошёл вдоль колонны, разминая ноги. Впереди, за перелеском, тянуло дымком и чем-то тонким, пряным, многослойным. Нос у меня встал, как легавая по дичи. Мята. Душица. Зверобой, чабрец, и ещё, и ещё, слоями, вёрст за пять до всякого жилья.

Марфа высунулась из возка и потянула воздух.

— Чуете? У бабушки моей так пахло, — она зажмурилась от удовольствия.

— Запоминай, боярышня, этот запах, — сказал я. — Это пахнут стрешневские сушильни. Если хозяева не дураки — здесь лежит половина нашей бальзамной цепочки.

Я ошибался. Там лежала не половина.

* * *

За год я повидал всякие встречи. Меня встречали хлебом, поклонами, вилами, молчанием, один раз — засадой, один раз — всем уездным сходом. Я думал, меня уже нечем удивить.

Стрешневы удивили.

Двор, в который мы въехали, кипел, как уха на сильном огне. Поперёк него, навстречу нам, катился хозяин — круглый, добрый, в парадном кафтане, застёгнутом через пуговицу, и на бегу повторял «свет-боярин, свет-боярин», как заклинание. За ним поспевала хозяйка с пирогом на рушнике. Пирог был явно вместо каравая, это читалось по её лицу, но другого знамени у неё под рукой не случилось. На крыльце застыла девица в простой рубахе, с гребнем в руке и косой, заплетённой ровно наполовину. Дворня строилась в две шеренги, причём шеренги спорили, в какую сторону строиться.

И тут мне наперерез вышла бабка.

Шла она от сушилен, с граблями на плече, и никуда не торопилась. Таким шагом ходят люди, у которых всё в жизни решено. Вяземские в голове колонны переглянулись. Десятник Сева привстал в стременах с живейшим интересом.

Бабка дошла до моего коня и остановилась в трёх шагах. Маленькая, сухая, глаза острые, как шило. Она оглядела меня с сапог до головы, обстоятельно, не спеша, как телка на торгу, когда брать не собираются, а поглядеть надо.

— Фу-ты ну-ты, — сказала она наконец на весь двор. — А это что за выгул?

О как, — восхитился я.

Двор умер.

Хозяин застыл на полушаге с открытым ртом, из которого так и торчало недосказанное «свет». Хозяйка прижала пирог к груди. Девица на крыльце уронила гребень. За год меня называли поваром, слободским, Доном, разбойничьим атаманом и спасителем державы. Выгулом меня не называл ещё никто.

Один Гришка в этой немой сцене не участвовал. Тишина взрослых его не касалась, а пирог он учуял ещё с возка. Пока двор умирал, Гришка уже стоял возле хозяйки и смотрел на рушник снизу вверх глазами великомученика.

— Тёть. А пирог с чем?

— С визигой… — растерянно сказала хозяйка.

— А дай кусочек? Мы с рассвета едем. Папка меня не кормил ещё.

Это было наглое враньё, потому что кормил его весь караван по очереди. Но хозяйка уже отломила край — рука у неё сработала раньше головы, как у всякой матери. Хозяин издал тихий стон. Пирог нёсли боярину, заместо хлеба-соли, со всем почтением дома, и вот теперь боярину предстояло получить пирог початым.

Гришка впился в кусок, зажмурился от счастья и, жуя, направился прямиком к бабке. Задрал голову, оглядел грабли на её плече.

— Бабуль. А ты с граблями куда? Или ты просто с ними ходишь?

— А тебе чего? — прищурилась бабка.

— Да ничего. — Гришка откусил ещё. — Если ты папку встречать собралась, то ты не рискуй. У него чекан есть.

— Чекан, — повторила бабка. Она оглядела Гришку, потом меня, потом снова Гришку, и в глазах-шилах у неё что-то дрогнуло. — Это которым дырки в головах делают?

— Ага.

— А у меня грабли. — Бабка повела плечом. — Пять дырок за раз. Пусть твой папка сам не рискует.

Гришка задумался, честно пересчитал зубья и посмотрел на меня с новым выражением. В арифметику он умел.

— Пап. Ты не рискуй.

И всё сломалось. Двор выдохнул, задышал, зашевелился. Десятник Сева в голос заржал, уже не притворяясь, что кашляет, за ним прыснула дворня, следом поплыл хозяин. Хозяйка, махнув на всё рукой, понесла мне пирог как есть, с гришкиным откусом, и я принял его со всем почтением, потому что пирог, политый такой встречей, стоит трёх караваев.

— Добро пожаловать в дом наш!.. — дорвался наконец хозяин. Он собрался, просиял и выдал торжественно: — Свет-государь!

Сзади страшно закашлялся десятник Сева. Теперь уже по-настоящему.

— Боярин! — поправила хозяйка железным шёпотом. — Боярин, ирод!

— А я как сказал?

— Веверин, Александр, — я спешился и поклонился, пока хозяина не прибили при гостях. — Вам, Аникей Петрович, поклон от Засекина, Ерёмы Гаврилыча, — добрый он о вас слух давал. Люди мои. Григорий, сын мой и первый помощник, — Гришка величаво кивнул, дожёвывая. — А это боярышни столичные, Ольга и Марфа, при деле состоят.

Девчонки выбрались из возка и поклонились так, что дворня зашепталась. Девица на крыльце вцепилась в перила и глядела на их дорожные, пылью крытые платья, как на царские ризы. Что ж с ней будет, когда они парадные достанут, подумал я с интересом.

— Супруга моя, Серафима Игнатьевна! — представлял хозяин, сияя. — Дочь моя, Устинья! Устька, поклонись, что стоишь!.. А это…

— А это я, — сказала бабка.

— … матушка моя, — увял хозяин. — Матрёна Власьевна.

— Хозяйка я тут была, Матрёна Власьевна, — поведала мне бабка доверительно, — пока эти не выросли. Теперь хожу, граблями машу. Выгуливаюсь.

Я открыл было рот для ответного слова, но тут ветер повернул от дома, и нос мой дёрнулся сам, без спроса. Из распахнутых сеней, из окон, изо всех щелей плыл запах трав. Мята поверху, душица под ней, зверобой, чабрец, полынь по краю, а ниже, глубже — ещё с десяток голосов, которых я не знал по имени. Дом