Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Разоблачались молча. Дочка выпуталась из алого платья со злостью, батюшка унёс рушник и мальчишке-дозорному было сказано твёрдо: ещё раз заорёшь попусту — уши в узел.

Потому на другое утро, когда он заорал, ему, понятно, не поверили.

— ЕДУУУТ!

— Снова за бороной поди, — отозвалась матушка из погреба.

— КОННЫЕ! МНОГО! С ВОЗКАМИ! — мальчишка нёсся к дому, теряя всё, что терялось. — БЛЕСТЯТ!!!

Дом тряхнуло.

Из погреба вылетела матушка. Из клети — батюшка, со словами «каравай, где каравай», хотя каравай со вчерашнего дня ехал по приходу. Из девичьей — дочка, в простой рубахе, с косой, заплетённой до половины. Двор закрутило, как воду у мельничного колеса: девки ловили повойник, конюх ловил шапку, которая была на нём же, батюшка требовал хлеба, хлеба не было, матушка совала ему вчерашний пирог с визигой, батюшка отказывался встречать боярина пирогом, как свата…

А кавалькада уже входила в ворота.

Дочка замерла на крыльце, где стояла, — с гребнем в руке, с косой наполовину. Бежать переодеваться было поздно. Прятаться — поздно вдвойне. Оставалось смотреть, и она смотрела во все глаза.

Первыми въехали конные, в два ряда, строгие, при саблях, и от их порядка весь двор сам собой притих. За ними шли возки. А у переднего возка, уже спешившись, стоял молодой боярин, и дочка поняла три вещи разом.

Что на Прошку он не похож совсем, и сон ей бессовестно наврал.

Что белый кафтан с серебром сон тоже не угадал.

И что её алое платье, гордость, гроза поповны, рядом с этим человеком смотрелось бы как лента, повязанная на оглоблю.

Боярин обвёл глазами двор — суету, пирог в руках, замершую дворню. Батюшка уже катился к нему через двор, на ходу вспоминая выученное:

— Добро пожаловать… свет… свет-боярин!..

Но встретить гостя первым он не успел.

Потому что от сушилен, наперерез всей кавалькаде, спокойно шла бабка с граблями на плече. Она никуда не торопилась. Она дошла до переднего возка, остановилась в трёх шагах от столичной легенды, от грозы разбойников и спасителя Одоевских, и оглядела его с сапог до макушки, как телка на торгу.

— Футы-нуты, — сказала бабка на весь двор. — А это что за выгул?

— О как, — ухмыльнулся боярин.

* * *

Ну вот и пришло время глав через день)

Не скучайте, а я для вас интересных сюжетов напридумываю)

От Замошья мы шли третий день, и дорога мне нравилась. Весна стояла тёплая, тракт просох, возки катили ровно. Вяземские привычно разобрали походный порядок, Гришка дремал на облучке с видом человека, который всё в этой жизни заслужил. А вдоль колонны, по обочине, ехал верхом десятник Сева и уже третий раз за утро оказывался возле девичьего возка.

Делал он это виртуозно. Сначала десятник озабоченно проверял дальний дозор. Потом дорогу впереди. Потом его конь каким-то образом сам смещался к возку, и в окне появлялась рука Марфы с пирожком. Десятник Сева принимал подношение со строгим лицом, как рапорт.

Я смотрел на это и наслаждался. Государь всея державы, гроза бояр, человек, от шапки которого Колычев рухнул на колени, прикормился у боярышень, как кот у поварни. Расскажи кому — не поверят. А рассказать было некому, в том и прелесть.

На привале я забрался в возок сам. Марфа подвинулась, Ольга подняла глаза от доски с бумагой, на которой что-то штриховала.

— Разговор есть, барышни. Деловой.

— Деловой, — Марфа вздохнула с удовольствием и сложила руки. — Как у вас всё торжественно, Александр Владимирыч. Наташка бы уже визжала.

— Наташка визжит, на Тимофея. По расписанию. — Я кивнул на ольгину доску. — Оля, мне нужна твоя рука.

Получилось двусмысленно. Марфа порозовела за двоих, Ольга бровью не повела.

— Рисовать, — уточнила она. — Что?

— Платья.

Теперь на меня смотрели обе. Я вытащил из-за пазухи лист, развернул на коленях. Десятый фасон, брошенный на половине ещё в Слободке: силуэт стоял, а рукава я тогда так и не решил.

— Я Аглае Павловне в Модный Дом рисунки обещал. Девять отдал, десятый вот… — я повертел лист. — Дорисовать некогда, а новых она ждёт к осени. Дальше ты будешь рисовать. Я говорю — ты рисуешь.

Ольга взяла лист. Смотрела она долго, и смотрела правильно. Не «ах, картиночка», а как Велишка смотрел на тимкино колесо — по частям, с пристрастием.

— Линия у вас мёртвая, — сказала она наконец.

— Вот спасибо.

— Я не в обиду. Верная, но мёртвая, как чертёж. Платье так не падает, ткань живая. — Она тронула лист в двух местах, и рукав, над которым я думал полвечера, вдруг лёг сам собой. — Вот так падает.

Марфа ахнула. Я тоже чуть не ахнул, но у меня положение.

— Поэтому рисовать будешь ты. Я буду говорить, что рисовать.

— Погодите. — Ольга отложила палочку, и начались вопросы. — Для кого платье? Которая носить будет — боярыня в возрасте или девица? Зимнее, летнее? В церковь или на пир? И почём Аглая Павловна его отдавать думает — потому что на дорогое шьют один крой, на дешёвое другой, там ткани в полтора раза.

Я сидел и честно наслаждался второй раз за утро. Таких вопросов мне не задавала половина купцов, с которыми я вёл дела. Для кого, куда, почём — вся торговля в трёх строчках.

— Все вопросы правильные, — сказал я. — Ответы будут к вечеру, по каждому фасону отдельно. Ещё спрашивай.

— Ещё спрошу. — Она посмотрела на меня спокойно, по своему обыкновению, только в самой глубине глаз что-то грелось. — Откуда вы это знаете, Александр? Про крой, про рукава, как ткань падает. Вы же мужчина. Вы же повар.

— Вы же меня одевали, — напомнил я. — Всем девичьим советом, к сбору Синдиката. Костюм, помните? Вы думали, я тогда стоял столбом и терпел. А я смотрел и запоминал. Я всегда смотрю и запоминаю, у меня работа такая.

Враньё было качественное, с опорой на факты. Не рассказывать же им про подиумы, глянец и три сезона, когда я ставил банкеты на неделях моды и от скуки выучил, чем баска отличается от баски. В прошлой жизни и не такое выучишь.

Марфа закивала — она поверила сразу, у неё это быстро. Ольга не