Последний - Виктор Стягъ

Дашка уже промывала царапину на его предплечье спиртовым отваром козьей ивы. Порез был поверхностным, капиллярным, не требовавшим белка на регенерацию.

Я осмотрел место стычки у сваи. Следы в грязи, капли венозной крови, сбитый картуз — картина сложилась без зазоров. Нападавший был не из ищеек Оболенских и не из разведки Долгоруких. Скорее всего, кто-то из людей Вяземских — уличный костолом, решивший в одиночку отработать указ магистрата и забрать сто золотых гривен за наши головы.

Он посчитал, что пока Великие Рода сцеплены на шлюзах, у него выйдет тихо прибрать Мирона и через его тело получить рычаг давления на меня.

Это нарушало установленный порядок. Удар по отдельному узлу группы ставил под угрозу всю систему выживания. Оставь я выпад без ответа — и любой наёмник в городе посчитает, что на моих людей можно охотиться поодиночке.

Ответ не мог быть тихим. Нужен был наглядный физический стандарт — публичная демонстрация цены за любую попытку тронуть моих людей.

Я пошёл по кровавому следу Луки прямо через речной бечевник.

След уходил к нижним портовым кварталам — в кабак «Тухлая Коша», где собирались беглые холопы, мелкие скупщики краденого и оставшиеся без дела костоломы Вяземских.

Меня постоянно удивляла креативность местных, дающая такие позитивные названия публичным заведениям.

Я подошел к кабаку через двадцать минут. Помещение располагалось в полуподвале дубового пакгауза. Из-за дверных щелей воняло кислым пивным суслом, застоявшимся бараньим жиром и дешевым табачным дымом. Внутри гудели голоса — в кабаке пили и спорили не менее двух десятков человек.

Я замер у деревянного прилавка у входа, не вытаскивая ножа. Через щель в рассохшейся двери я разглядел внутренний зал. За центральным дубовым столом сидел сам Лука. Его левое плечо было туго перетянуто грязной холстиной, сквозь которую проступало бурое пятно от арбалетного болта Мирона. Он жадно пил мутное пиво из глиняной кружки и во весь голос хвастался перед собутыльниками:

— Я этого мальчишку почти зажал у лесопилки! Еще бы шаг — и башку ему снес. Ничего, подлечу плечо, соберу десяток парней с арбалетами и выжгу их конуру до основания, этой швали не выжить. Сто золотых гривен от Вяземских будут нашими!

Собутыльники орали, стучали кружками по столу и поддакивали. У дверей кабака дежурили двое рослых вышибал с чугунными дубинами.

Я проверил расстановку сил и оценил свой метаболический баланс. В караульном зале находились трое причастных к нападению и сам Лука. Остальные посетители кабака являлись сторонними наблюдателями.

На этот раз я принял решение отказаться от дробленых микропауз ускорения. В помещении находился один ключевой объект наказания и трое его подручных. Периметр снаружи был чист, повторных групп Вяземских вокруг не просматривалось. Мой суточный калорийный запас находился на нормальной отметке в две тысячи восемьсот килокалорий.

Я мог позволить себе единовременный четырнадцатисекундный пик непрерывной работы с гарантированным выжиганием пятисот килокалорий и последующим сорокапятисекундным откатом. Четырнадцать секунд полной, абсолютной скорости давали чудовищный физиологический эффект демонстрации, который запомнится всему порту.

Я толкнул ногой дубовую дверь кабака. Тяжелая дверь с треском влепилась в стену, выбив кованый засов.

Включение непрерывного пикового режима — ровно четырнадцать секунд.

Секунда первая-третья: я сорвался с места, не давая вышибалам у дверей даже осознать мое появление. Левая рука перехватила чугунную дубину первого, короткий обратный поворот сустава сломал ему лучевую кость, и его же оружие с хрустом вогнало челюсть второго вышибалы внутрь. Оба шмякнулись на пол без единого звука.

Секунда четвертая-восьмая: я покрыл десятиметровую дистанцию до центрального стола за полсекунды. Собутыльники Луки только начали поворачивать головы на шум воришек у дверей. Моя правая ладонь сходу обхватила шею первого наемника, долбанув его головой о дубовый стол, а левый локоть ломающим ударом вошел в переносицу второго.

Секунда девятая-четырнадцатая: я смял личную защиту Луки, которой, по сути, и не было. Он успел лишь выронить глиняную кружку и судорожно потянуться к тесаку на поясе. Я не стал всаживать нож ему в сердце или пробивать сонную артерию.

Быстрая смерть не давала нужного системного эффекта. Мой нож за три секунды сделал четыре точных, глубоких анатомических прореза. Я полностью перерезал сухожилия на обоих его запястьях и обоих коленных суставах, навсегда лишив его возможности сжимать пальцы и ходить на собственных ногах.

Следом я перехватил с его стола железное клеймо для маркировки пивных бочек, накалил его в висящей над столом масляной лампе и с треском впечатал горячее железо ему в левую щеку, выжигая темный сухой ожог.

Лука истошно, нечеловечески заорал от дикой боли, валясь боком на заваленный кружками стол.

Четырнадцать секунд непрерывной работы на предельном пике завершились. Расход ресурсов — ровно пятьсот килокалорий.

И сразу же накрыл метаболический коллапс. Мои ноги мгновенно онемели, мышечный тонус упал, а зрение на секунду затянулось темной туннельной дымкой. Меня качнуло, но я удерживал вертикальный баланс, заставив себя остаться на ногах и опираясь спиной о массивный дубовый столб в центре зала.

Сорок пять секунд полной мышечной вялости.

Я стоял у столба абсолютно неподвижно, ровно дыша через нос — четыре счета на вдох, четыре на выдох. Мое лицо оставалось белым, бескровным и абсолютно спокойным, а правая рука все так же сжимала окропленный клинок.

А вокруг, в прокуренном зале кабака, воцарился дикий, суеверный, могильный ужас. Два десятка пьяных мужиков, воров и костоломов застыли у своих столов, боясь сделать даже мелкий вдох. Они своими глазами увидели, как безымянный чужак без Родового жетона влетел в забитый людьми кабак, за четырнадцать секунд размазанный силуэт раскидал четырех вооруженных бойцов, превратил их старшего в пожизненного калеку и остался стоять посреди зала, не проронив ни единого слова и не запыхавшись.

Ни один из двух десятков человек в кабаке не попытался вытащить нож, подняться с лавки или сделать шаг к двери. Они смотрели на мое спокойное лицо как на явление древнего мора или неотвратимого рока.

На сорок шестой секунде коллапс отпустил. Чувствительность вернулась в пальцы, мышечный тонус выровнялся.

— Этот отброс был первый, кто поднял руку на моих людей. Он же должен стать последним.

Лезвие я обтёр о кафтан стонущего Луки, развернулся и шагнул сквозь выбитую дверь в туманный проулок.

Молва из кабака накрыла нижние причалы еще до темноты. Разговоры про гром-магию у глиняных ям сплелись с историями про клеймёную щёку Луки. Так что у чайных будок мужики шептались с опаской и