Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— Цыц.

Степан умолк. А Всеволод стоял, слушал горницу и думал о том, о чём думал уже который год подряд. О гнили.

Гниль была не здесь. Вернее, здесь тоже — вон она, орёт из-за двери хозяйским басом про кума-судью и подорожные. Но здесь сидел лишь один её корень, а росла она по всей державе, в каждом уезде, через род. Лист им не указ. Слово держат до первой выгоды. Судья — кум, воевода — сват, до государя высоко, и потому можно резать своих, топить соседей, гадить общему делу. Они ведь свято верят, что до их боярской шкуры государева рука не дотянется. И правы, вот что горько. Не дотянется. На каждого такого нужен сыск, дознание, суд, плаха — и годы. А их в державе, как мышей в амбаре.

За дверью тем временем говорил Александр.

Всеволод слушал и дивился, хотя дивиться давно отвык. Веверин работал. Без дыбы, без плахи, без единого ратника — ровным голосом и простым счётом он делал то, на что государевой управе понадобился бы год. Брал род, гнивший много лет, и за час вычищал его до кости. Виноватого — в угол. Способного — к делу. Лучшую пшеничную землю державы — под работу, не пролив ни капли крови. Мещерский. Раньше него — Белозеров со своей гильдией. Теперь этот. Третий гнилой род за год. Управа столько за десять лет не чистила.

— Я к князю пойду!! — грянуло из горницы. — Завтра же!! В столицу, в ноги!!

Степан под рукой вздрогнул. Всеволод усмехнулся в бороду.

Иди, Аким Захарович. Иди. Князь ближе, чем ты думаешь.

Хотелось, чего греха таить, толкнуть дверь. Войти, назваться и посмотреть, какого цвета сделается это сытое лицо. Который год чесались руки на таких. Только нельзя было этого делать, и Всеволод знал это твёрже всего на свете.

Потому что войди он — и всё, что строит мальчишка, рассыплется в пыль. Аким склонится, склонится честно, до земли. Да только короне, а не листу. И завтра каждый боярин от столицы до дальних рубежей будет знать, что синдикатская бумага сама по себе ничего не весит, вес ей даёт князь за спиной. Тогда за эту спину придётся вставать всякий раз, в каждом уезде, перед каждым Акимом. Рук не хватит, и всё вернётся в старую колею. Нет уж. Пусть ломает сам. Пусть вся держава увидит, что Синдикат ломает хребты собственным весом. Для того Всеволод и простоял час у двери простым дружинником, слушая, как ему, князю, грозят им же самим. Проверял, выдержит ли без него.

Выдержало.

Из горницы ровный голос перечислял Акиму его будущее по дням, и Всеволод поймал себя на зависти. Лёгкой, беззлобной — так старый мастер завидует молодому. Сам он так не умел. Умел войском, умел казной и страхом. А чтобы человек сложил оружие сам, пересчитав собственные убытки, — этого не умел. Этому пестуны не учат.

Кому ты всё это оставишь, подумалось вдруг.

Мысль пришла некстати, как приходила всегда. Он давно запретил её себе, да она запрета не слушала. Вот такие дворы, такие уезды, всю державу, которую, может статься, впервые за сто лет начали по-настоящему отмывать от гнили, — кому? Этим? Он покосился на Степана. Тот сопел и глядел на него круглыми от страха, пустыми глазами. Сына у Всеволода не было. Был когда-то. Маленький, тёплый, орал по ночам так, что слышала вся крепость. Его отравили вместе с матерью, пока отец воевал за эту самую державу на дальнем рубеже.

Всеволод затворил эту мысль, как дверь в нетопленую горницу. Привычно, вроде, но насовсем не выходило ещё ни разу.

За дверью грохнула о стол ладонь. Коротко рявкнуло «сядь», и стало тихо. Всеволод одобрительно качнул головой. Вовремя. И ровно в меру. Мальчишка чуял край, как добрый наездник чует лошадь, — такому не учат, с таким родятся.

Дальше было про помилование. Про сына, который теперь служит. Про жизнь Акима, которую оплачивают службой. Всеволод дослушал до конца, и понял, что сашкина работа кончена. Род вычищен, способный поставлен, виноватый запряжён, земля пойдёт под пшеницу.

Оставалось то, чего Веверин сделать не мог. При всей его хватке — не мог, не его вес. Аким Захарович думал сейчас, что проиграл торговому человеку торговый спор. Пусть так думает весь уезд. Но сам он узнать был должен, что проиграл он не спор.

— Пошли, — Всеволод повёл ухо вперёд. — Тебя заждались.

Он ввёл Степана в горницу, сдал с рук на руки и отступил к двери. Переждал последнее — приговор, отцово «делай, что велено», прощальные слова про усадьбу. А когда все потянулись к выходу, повернулся к красному углу.

И снял шапку.

Горница опустела быстро.

Александр уходил последним из своих. На пороге он оглянулся, встретился со Всеволодом глазами и молча прикрыл за собой дверь. Понятливый. Ни вопроса, ни поднятой брови — понял, что у государя остался к хозяину свой разговор, и не стал влезать. Умный, зараза. Слишком умный. Всеволод отметил это привычно, как отмечал за ним всё, и повернулся к красному углу.

Аким Захарович стоял на коленях посреди собственной горницы.

Грузный, седеющий, в распахнутом домашнем кафтане, он смотрел на Всеволода снизу вверх и, кажется, не дышал. У двери неслышно встал Радко. А у стены торчал Степан и хлопал глазами.

— Батюшка… — Степан переступил с ноги на ногу. — Батюшка, ты чего это?.. Это ж дружинник, десятник ихний, он меня за ухо…

— На колени, — просипел Аким, не поворачивая головы. — На колени, дурак!..

Степан рухнул рядом с отцом. Он так ничего и не понял, это было видно по его круглому лицу, но колени у инстинкты работали быстрей головы, и Всеволод мысленно признал, что хоть какая-то польза от этого в семье есть.

— Встаньте, — сказал он. — Оба. Не люблю, когда ползают.

Поднимались они по-разному. Степан вскочил, как подброшенный. Аким вставал долго, тяжело, держась за лавку, и к концу этого подъёма постарел ещё лет на пять. Встал и замер, глядя куда-то в государеву грудь, потому что выше глаза не шли.

— Г… государь… — выговорил он. — Не признал… Прости, государь, не признал, в дорожном ты, без свиты…

— В том и был умысел, — сказал Всеволод. — Чтоб не признал.

Он прошёл вдоль стола. Неспешно, по хозяйской горнице, которая ещё час назад принадлежала человеку,