Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

От чужой похвалы было сладко и погано. Будто голодному подали хлеба со стола врага, а он взял. И ведь взял же. И ещё бы взял.

Вскоре Фрол собрался с духом. Тронул коня и поравнялся.

— Александр… — имя далось трудно, потому что без «господина» выходило голо, а «господина» рыжий ему утром запретил. — Спросить хочу. Про воду.

— Спрашивай.

— А как надо было? По-вашему как? Вот пришёл на мою землю чужой помол, уводит моих помольцев. Воду трогать нельзя, разбой тем паче. А что тогда можно?

Он ждал насмешки. Или отповеди ждал, что вору про честный торг знать рано. Александр почесал бровь и ответил буднично, будто его про цену на соль спросили.

— Можно сделать так, чтобы мужику у тебя было лучше, чем у соседа, Фрол. Больше ничего на свете нет, остальное самообман. Помолец едет туда, где с ним по-честному. Прибавь на закуп цену на полушку. Заведи очередь по записи, чтобы человек не терял день в ожидании. Поставь навес, чтобы зерно под дождём не мокло, лошадям колоду, бабам лавку у стены. С дальних деревень устрой довоз для тех, у кого лошадки нет, пусть себе в убыток на первый год. Через год половина помольцев твоя, через два все твои, и заметь, никто никому пруда не спускал.

— Так это ж в убыток сперва… — Фрол прикинул в уме и сбился со счёта. — На целый год в убыток.

— На год, — согласился Александр. — Дело вперёд серебра не бегает, Фрол. Это серебро догоняет дело. Запомни, пригодится.

Он сказал «пригодится» так просто, словно речь шла о само собой разумеющемся. Фрол не сразу понял. А когда понял, в груди стало тесно, и он придержал коня, чтобы отстать на полкорпуса, пока внутри не успокоится.

Сбоку тем временем подъехал Тимофей, у которого вечно было своё, про ковши, про запись, про какой-то склад при пристани. Эти двое говорили о деле легко, перебрасываясь словами, и Фрол невольно слушал. Александр отвечал мальчишке ровно тем же голосом, каким говорил с ним. Не ласковее. Не строже. Объяснял, поправлял, два раза похвалил, а одну тимкину задумку обсмеял так, что Тимофей заржал сам.

Учит, понял вдруг Фрол. Обоих учит. Одинаково.

Как…

Он не дал себе договорить это слово даже в мыслях. Отвернулся к обочине, где плыли мимо свои же, колычевские овсы, и смотрел на них, пока не отпустило.

Сзади, на подводе, тихо гудели старики. Утром дед Велишка сел было на дальний край от Корнея, но к полудню они уже сидели плечо к плечу и спорили про жернова, про насыпку, про то, что нынешний песчаник против старого не камень, а срам один. Много лет два мельника не здоровались. Помирила их, выходит, одна ночь.

А потом за берёзовым клином открылась усадьба.

Фрол увидел её, как видел тысячу раз. Тесовые кровли, крепкий тын, голубятня над воротами, отцовы амбары в ряд, как солдаты на смотру. Дом. Только теперь он глядел на всё это и чувствовал, как внутри сжимается, потому что следом за ним к этим воротам подходила толпа чужих коней.

— Красиво живёте, — сказал Александр рядом. Он смотрел туда же, на кровли, прищурившись от солнца. — Богато.

Помолчал и тронул коня.

— Поглядим, по заслугам ли.

* * *

Родной двор Фрол не узнал.

Воротный даже не спросил, кто едет. Глянул на колонну, обомлел и распахнул обе створки сам, кланяясь чуть не каждому коню. Двор у Колычевых был просторный, а тут вдруг стал тесным. Челядь высыпала из служб и жалась по стенам. Конюхи бросили коней. Девка с коромыслом замерла посреди двора и так и стояла с полными вёдрами, пока дружинники молча разъезжались по сторонам.

Отец стоял на крыльце.

Он не спустился ни на ступеньку. Стоял в домашнем, заложив большие пальцы за кушак, и Фрол по одной его позе понял, что лёгкого разговора не будет.

— Это что ж на свете деется, а⁈ — Отец говорил громко, на весь двор, ни к кому не обращаясь, и в этом был свой расчёт, Фрол эту манеру знал с детства. — Середь бела дня! Ко двору честного боярина — с дружиной! Люди добрые, да когда ж такое видано было, чтоб в гости с полусотней сабель ездили⁈

— Видано, боярин, — отозвался Александр, спешиваясь. — Как раз тогда, когда хозяин сам в гости не едет. Даже к собственной беде.

— Беде? — отец всплеснул руками, продолжая играть на публику. — Какой такой беде? У меня, слава богу, всё в целости! А ежели у кого на реке водичкой доски помыло, так я-то здесь при чём? — Он прищурился на подводу. — А это кого привезли? Никак Корней? И старик с мельницы с ним? Батюшки-светы. Холопов битых — ко мне на двор. В горницы, поди, поведёте?

— Поведём, — сказал Александр. — Или разговор будет здесь. При дворне твоей, при конюхах.

Вот тут отец впервые запнулся.

Фрол видел, как он быстро, цепко оглядел двор. Дворня слушала. Полсотни чужих стояли у его стен. Монахи в тёмном спешивались у ворот, и на них отец задержал взгляд дольше всего. Он был кем угодно, его отец, только не дураком. Дурака он играл, и играл громко, а считать умел быстрее всех в уезде.

— Гостей не гоним, — процедил он наконец и повернулся к дверям. — Лукашка! Самовар в горницу. Боярин пожаловал. С холопами.

Последнее слово он уронил через плечо, уже в сенях. Мелкий суетливый Лукашка, управляющий, метнулся вперёд, распахивать двери.

Матушку Фрол увидел уже у крыльца. Прасковья Ниловна выбежала из поварни, прижав руки к груди, отыскала глазами сына, потом увидела Тимку с его ободранными ладонями и охнула.

— Тимошенька… Да что ж это с тобой, родненький…

— Тим, — негромко сказал Александр.

Тимка кивнул, подошёл к матушке, поклонился и повёл её обратно к поварне, толкуя про обещанные блины да про муку, которую непременно надо показать. Она оглядывалась, но шла. Фрол смотрел им вслед, и в горле стояло. Чужой мальчишка уводил его мать от беды, которую устроила её собственная семья.

Краем глаза он заметил ещё, как русобородый дружинник с двумя своими отделился от колонны и неспешно