Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

В горнице расселись не по-гостевому.

Отец грузно сел на своё место в красном углу, под образами, и пока садился, успел вернуть себе лицо хозяина. Александр сел напротив, через стол, не дожидаясь приглашения. По правую его руку встал Лоренцо, оглядел горницу, поправил диковинный костюм и остался стоять за спиной своего капо. Деда с Корнеем усадили на лавку, Корнея — бережно, под здоровую руку. Савва, войдя, перекрестился на образа, поклонился им одним и встал у окна. Тени двух владычников темнели снаружи сквозь слюду. Фрол встал за плечом Александра. Места ему никто не указал, а сесть подле отца он не смог бы под пыткой. Отец это отметил. Фрол увидел, как дёрнулась у него бровь, но смолчал и об этом.

Вернулся Тимка, тихо сел рядом с Александром. Отец скользнул по нему взглядом.

— А, мельник новый, — усмехнулся он. — Садись, садись. Матушка моя тебя всё нахваливала. Мучицу, вишь, дарёную хвалила. Калачи пекла.

— Угощайтесь на здоровье, Аким Захарович, — ровно ответил Тимка. — Муки не жалко.

Отец хмыкнул и повернулся к Александру.

— Ну, боярин. — Слово «боярин» отец выговаривал старательно, с ядком, как леденец катал. — Самовар сейчас подадут, чай, не звери. Сказывай, с чем пожаловал в этакой силе? Я уж было испужался, думал, война. А у тебя, гляжу, вся война — мельник резаный да старик с мельни. Неужто из-за водички столько коней гонял?

Александр не ответил.

Он сидел и молчал, глядя на отца через стол, и молчание это растягивалось. Фрол стоял за его плечом и чувствовал, как тишина наливается весом. Лукашка у поставца перестал греметь посудой. Самовар шипел, шипел и тоже будто притих. Отец держал усмешку на лице, держал долго, и Фрол увидел миг, когда усмешку стало тяжело держать.

— Я сейчас скажу один раз, — произнёс наконец Александр. Тихо произнёс, так, что все в горнице невольно подались к нему. — Ты сегодня дважды назвал моих людей холопами. Разор, что твой род учинил моему делу, назвал водичкой. Это ты говорил не холопу, Аким Захарович. Ты это говорил боярину. За такие слова между боярами разговор короткий, поле да полотно. Двор у тебя просторный. Хочешь — порешим по старине, прямо сейчас. Нет — тогда закрой рот и открывай его, когда я спрошу.

Фрол перестал дышать.

Он смотрел на отца и видел то, чего не видел никогда в жизни. Отец искал слова. Отец, который переговаривал любого купца, пересиживал любого соседа, шарил глазами по горнице, по чужим спокойным лицам, по рыжему парню напротив, который предложил ему смерть тем же голосом, каким спрашивают про урожай. И понимал то же, что понимал Фрол. Этот — выйдет. Этому — не зазорно. И свидетелей полон двор, и все скажут, что боярин сам напросился.

— Чего уж сразу… поле, — выговорил отец. Он попытался усмехнуться, усмешка не вышлы. — Разговариваем же…

— Вот и разговаривай бережней. — Александр чуть откинулся, и страшное из его голоса ушло, остался холод. — Теперь слушай, зачем я приехал. Перечту тебе, что ты мне должен. Не Синдикату. Мне.

Он стал ронять слова как гирьки на весы.

— Лист ты подписывал мне. В глаза глядел, руку жал — мне. Мастер, которого ты посадил на старую мельницу, — мой посланник. Я его из слободки за руку привёл, я его ремеслу учил, он мой сын. Ты над ним смеялся за ужином. Вода, которую твой старший запер, — мои убытки. Мельница, которую смыло, — моя мельница, в ней моя доля и моё серебро. Старик, что сидит перед тобой с резаной рукой, мне сейчас дороже твоего рода целиком, потому что он своё слово сдержал, а ты своё нет. Это всё ты мне задолжал, Аким Захарович. Понимаешь ты меня?

— Я к воде касательства…

— Я не закончил.

Отец замолчал. Фрол стоял ни жив ни мёртв и ловил себя на дикой мысли. Ему не было жалко отца. Ему было стыдно и страшно, в ушах стучало, а жалости не было, и от этого было стыдно вдвойне.

— Ты знал, — продолжал Александр. — Знал, что наука дорога, ещё когда лист подписывал. Для того и дал развалюху, чтобы мальчишка сломался либо вытянул, а ты бы забрал готовое. Ты дал старшему сыну поводок. Веди, мол, что наговоришь — то я наговорил. Ты ждал и посмеивался. В итоге твой младший пустил в ход нож и воду, тебе доложили ночью, а ты просто повернулся на другой бок. Утром тебе доложили снова. Ты не поехал. Тебе было любопытно, чем кончится.

— Докажи, — хрипло сказал отец. — Слова это всё ерунда. Докажи поди.

— Мне не нужно доказывать. — Александр впервые за весь разговор улыбнулся, и лучше бы он этого не делал. — Я не судиться к тебе приехал, боярин. Я приехал сказать, как ты будешь жить дальше. И знаешь что сделаю, если ты меня не послушаешь?

Он встал. Прошёлся вдоль стола, постукивая костяшками по столешнице.

— Завтра к мельнице Велислава придёт серебро. Встанет крытый ток, второй амбар, довоз с дальних деревень организуем. Помол на полушку дешевле твоего, очередь по записи уже идёт. Все помольцы округи и дале уйдут на эту мельницу. Корнею я даю стряпчего, столичного. За резаную руку и самовольный спуск пруда ты ответишь по суду, и вирой пойдёт верхняя мельница, что твой сын разорил. Купцы, что брали твоё зерно, расписаны у меня по крупчатке, им запись дороже тебя. Возчики ходят моими маршрутами. Пристань и лабазы для тебя закрыты с нынешнего дня.

Фрол слушал, и внутри у него делалось холодно и ясно. Он один в этой горнице мог проверить каждое слово, потому что сам водил эти обозы, сам рядился с этими купцами, сам ставил зерно на эту пристань. Счёт сходился весь. До полушки. Их род могли убить сейчас, при нём и он, первый торговый человек рода, не находил в этом расчёте ни одной ошибки.

— Жать ты пожнёшь, — закончил Александр, останавливаясь напротив отца. — А продавать кому? Сиди на лучшем зерне державы и гляди, как оно преет. Я тебя пальцем не трону, Аким Захарович. Я просто перестану тебя замечать. Тебя не станет года за полтора. Не веришь мне — пошли человека к Мещерскому, спроси, почём он нынче дедово добро с молотка спускает. Он тоже думал, что лист