Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Всеволод помолчал, перекатывая услышанное.

— А время тебе на что?

— На посев. — Александр кивнул за тын. — Лечится всё только им, потому что это единственная пшеница, что родится на нашей земле и не вымерзает. Этой осенью часть урожая идёт в семена. А сейчас, весной сеем втрое, здесь и по соседним уездам. Уже к осени своя пшеница стоит по всему северу, и соседский запрет можно вешать на стену, в рамочку. А дальше уже мы к ним поедем. С крупчаткой, которую умеем одни, с макаронами из неё же. Они нам зерно возить отказались — мы им муку возить станем. За их же серебро.

— То есть нынче твоя крупчатка — повязка на рану, — медленно сказал Всеволод, — а поле — лекарство.

— Так, государь. И повязка, и товар, и ширма — всё в одном мешке. Но без поля это просто красивая ширма, рано или поздно из-за неё понесёт голодом.

— Чего тебе надо?

— Земли под пшеницу и чем больше, тем лучше. И серебро для крестьян, чтобы они сажали ее и нам возили.

— Будут тебе земли, и серебро будет, — сказал Всеволод. — Фролу отпишу государев заказ на семенное зерно по твёрдой цене, пусть первым делом расширяет клин.

Колонна вытягивалась за ворота. Впереди вяземские, за ними подвода, где старики уже снова спорили о песчанике, следом владычники Саввы, ровные и тёмные, как частокол.

За воротами дорога пошла вдоль клина. Пшеница пробивалась еще молодая, и Всеволод ехал и думал, что держава, в сущности, вот она. Не в столице, не в грамотах с печатями. В этом поле, в починенном колесе, в мальчишках, которые считают на пальцах и перебивают друг друга. Отмыть её от гнили он не успеет, жизни не хватит. А эти — успеют. Эти, пожалуй, успеют.

Мысль про пустой дом шевельнулась на дне. Кому оставить. Всеволод не стал гнать её, как гнал всегда. Он посмотрел вперёд, где над колонной горела на солнце рыжая непокрытая макушка, и впервые за много лет оставил эту дверь приоткрытой.

На повороте, где дорога уходила от колычевской межи, на тыну висел мальчонка. Лет шести, босой, в отцовской шапке по самые брови. Он глазел на колонну, разинув рот, потом сорвал шапку и отчаянно замахал ею вслед, обеими руками, неизвестно кому. Просто мимо шла такая сила, такие кони, такой блеск.

Всеволод поднял руку и помахал в ответ.

В Замошье мы вернулись под вечер, и первым, что я услышал с дороги, был стук топоров.

Деревня не ждала нас сложа руки. На берегу уже белели свежим тёсом три пары новых козел, мужики таскали доски к жёлобу, а дед, едва слезши с кобылы, с ходу устроил разнос за неправильно пиленный паз. Я постоял, послушал. Разнос был справедливый, паз и правда никуда не годился, но главное было в другом. Деревня, которую душили и топили, стучала топорами и ругалась о пазах. Живая. С такими можно было затевать то, что я задумал ещё по дороге, между усадьбой и домом.

А задумал я много, потому что времени у нас не было совсем. Весна шла. Каждый день, пока семена лежали в сусеках, а не в земле, осенью обернётся пустым сусеком, и этой простой мысли предстояло дойти до целого уезда. Но сперва — колесо.

Чинили его миром, два дня, и эти два дня я вспоминаю до сих пор.

Работали все. Дружинники и монахи таскали брёвна наравне с мужиками, Лоренцо колдовал над новыми ковшами, выпросив у деда лучший нож, девчонки с бабами кормили эту ораву с трёх костров. Даже Фрол, которому я велел сидеть над книгами, к полудню не выдержал, вылез и встал к козлам. А на второй день я поймал картину, ради которой стоило прожить оба этих дня.

Сева таскал лежни.

В простой рубахе, подпоясанный чужим кушаком, он на пару с каким-то мужиком заводил под козлы тяжеленную лесину, и Данила, царь и бог всех здешних работ, командовал им, не чинясь:

— Служивый! Комель заводи, комель, куда тонкий суёшь! Во-от. Ай, добро. — Данила оглядел его с ног до головы и припечатал: — Ладный ты мужик, служивый, даром что при сабле. Шёл бы к нам в артель, толк бы вышел.

— Подумаю, — серьёзно пообещал Сева.

Я отвернулся и минуты две увлечённо рассматривал ковш. В артель его. Толк бы вышел. Доживу до седин — буду рассказывать внукам, да не поверят.

К исходу второго дня колесо пошло. Дед поднял заслон, вода легла в новый жёлоб, ковши приняли, и мельница загудела своим прежним ровным гудом, от которого у половины деревни разом отпустило плечи. Дед постоял у воротка, послушал этот гуд, как слушают дыхание выздоровевшего, и сказал только:

— Бодрее прежнего.

Тем же вечером я собрал малый круг. Дед, Корней с рукой на перевязи, двое остальных колычевских мельников, прибывших по фролову слову, Тимка и Фрол с книгами. Разговор у нас был такой, что мельники сперва решили, будто я их разыгрываю.

— Крупчатка — товар знатный, — говорил я им, — но её всегда будет капля, пшеницы-то мало. А теперь скажите мне, чего в державе немерено?

— Ржи, — пожал плечами Корней. — Так её завсегда немерено, кто ж её…

— А тимкина наука к ржи прикладывается точно так же, как к пшенице. Смолоть тонко, просеять через частое сито, убрать всё грубое. Выйдет мука светлая, лёгкая, какой из ржи никто сроду не видал. Хлеб из неё зовётся ситным, и это будет хлеб для тех, кому до крупчатки не дотянуться, а простой обойной уже зазорно. Для купца, для посадского, для справного мужика по праздникам. Таких людей в державе в сто раз больше, чем бояр. Считайте сами: ржи — море, едоков — тьма, а молоть её по-новому умеем пока только мы.

Мельники считали. Я видел по лицам, как у них внутри щёлкают костяшки, и как до каждого по очереди доходит, что им тут предлагают. Неделю назад они готовились к войне за помольцев, к голодным мельницам, к разорению. А им предлагали работу, которой хватит до смерти, и ещё внукам останется.

— Жернова под такое перетёсывать надо, — хрипло сказал наконец Корней. — Под тонкий размол