Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков
Первого числа я и правда работал.
К обеду Артём уже торчал в стэше за своим столом, обмотанный пледом поверх куртки. Обогреватель у него под ногами грел ровно тот метр, на котором сам и стоял. Спустившись по четырём ступенькам со двора, я притворил за собой железную дверь и по дороге к плитке поймал спиной знакомую сырость. За узким окном под потолком в приямке намело снега, и свет оттуда шёл серый, как в погребе. Бетон холодил ноги через подошвы, сколько эту нору ни топи. Я водрузил чайник на плитку и встал у Артёма за плечом, смотреть, как он налаживает нам связь с клиентом.
— Слушай, тут вообще всё на пальцах, — оживился он, и я приготовился к худшему. — Ящик. Общий, публичный, кинуть письмо может кто угодно. А открыть — только у кого ключ. Ключей два, и они разные: один твой, второй его. Всё, никаких звонков и никаких встреч по каждому чиху.
— Ключ у него откуда?
— Отдашь при встрече. Один раз, в руки, на бумажке, по старинке, зато мимо всех проводов. И всё, дальше вы не пересекаетесь никогда, хоть до пенсии переписывайтесь.
Я потёр подбородок и решил не спрашивать, почему два ключа к одному замку разные. У себя дома я на такую связь через полстраны собирал бы цепочку из живых людей, каждого кормил бы и каждому верил, а вера у нас нарабатывалась годами; письмо всё равно шло месяц. Да и здесь у меня до сих пор всё держалось на людях: подвал, Костя, знакомые чьих-то знакомых. А теперь хватало ящика…
Додумывать это я не стал. Чайник забулькал, я разлил кипяток по кружкам, одну сунул Артёму под локоть, а вторую обхватил ладонями. Текст в голове уже складывался сам.
Писали мы коротко. Артём набирал под диктовку и правил на ходу, ворча, что длинное они читать не станут.
Три позиции. Первым шло «останавливает»: тысячелистник с кровохлёбкой, в порошке и в пропитанных салфетках, на рассечения и глубокие ссадины. Вторым «заживляет», та самая мазь, календула с живокостью на мёду. Третьим «снимает», ивовая кора с таволгой, в порошке или в отваре, чтобы человек после драки оставался в строю, не выпадая на неделю.
Выгоду я объяснил на их языке, а язык у них короткий. Боец с рассечённой бровью выбывает на десять дней. Рука с содранными костяшками не держит ничего тяжелее ложки. Простой стоит денег, и это они понимают лучше меня.
Дальше шли сроки, и вот тут начиналось самое весёлое. Сейчас с меня выходит восемь банок в неделю, потому что сырьё я насыщаю вручную, по капле. За прошлую партию я выскреб маны до восьми процентов и полдня потом сидел на стуле, глядя в стену, на большее меня просто не хватило… Сеть якорей ещё не работает, она пока только посчитана, а нарезано под неё узла три, и те лежат в углу; на них я и покосился, диктуя цифры.
— Пиши. К двадцатому января сотня банок. К концу февраля три сотни банок в месяц, порошок мешками, если пойдёт ровно.
Артём оторвался от экрана.
— А если не пойдёт ровно?
— Тогда я объясняюсь за срыв сроков. Это дешевле, чем за враньё.
— Ага… — Он пожевал губами. — Дешевле, да. Но объясняться будешь ты, а вот искать будут нас обоих.
Возразить было нечего, так что я просто велел отправлять.
Ответили к вечеру того же дня одной строкой. Хотим, мол, посмотреть новое живьём. Условия я поставил те же, что и в первый раз, ещё Косте, в октябре: место выбираю я, людей двое, не больше, и никаких сюрпризов за углом. Тогда я шёл в темноте и на нервах, наизусть повторяя, где стоять и куда отходить. Теперь я выбирал место так же спокойно, как стол в столовой, где посветлее и откуда виден весь зал.
— Я поеду, — заявил Артём, стягивая плед. — Мне надо на них посмотреть, я по одному их синтаксису в письме уже…
— Нет.
— Почему это?
— Потому что твоего лица никто не знает. Это твоя главная ценность, и я её тратить не собираюсь.
Он открыл рот, закрыл, покивал и уточнил только, во сколько ему начинать волноваться.
Место я выбрал в парке у пруда, где на праздники залили каток. Четвёртого числа, к двум часам дня, я уже щурился там от низкого солнца, отражённого ото льда. Мороз прихватывал скулы, а народу вокруг слонялось ровно столько, чтобы никто ни на кого не смотрел. Ворот у парка было двое, поэтому скамейку я занял так, чтобы просматривались и те и другие, а уже потом позволил себе разглядеть остальное. От будки проката валил пар, дети падали пачками, а старик в вязаной шапке нарезал круги, держа спину прямее, чем иные в двадцать. Пар от собственного дыхания лез мне в глаза и смазывал дальний конец аллеи, но с этим ничего не сделаешь.
Явились они минута в минуту и с той стороны, откуда я их и ждал. Обоих я узнал ещё от ворот. Те самые, что осенью приезжали на парковку за торговым центром.
Сухой шёл первым, повыше, помоложе, и смотрел по-прежнему так, будто ему всё надоело ещё в прошлой жизни. Коренастый отставал на полшага, стриженный под машинку, лет сорока пяти. Пока они шли через аллею, я успел прочитать обоих, а руки всё это время держал на виду. Печень у коренастого работала через силу, как и в ноябре, давление гуляло, а к старым бедам добавилась свежая: правая кисть распухла, костяшки содраны в мясо, под кожей темнела кровь. Пятая пястная у него когда-то ломалась и срослась горбиком. Руку он прятал в карман и берёг её, кажется, уже не задумываясь.
Зачесались пальцы. Мне полагалось торговаться, а хотелось взять эту кисть и починить в ней всё, до чего дотянусь…
— Показывай, — бросил сухой вместо приветствия.
Сумку я опустил на скамейку и стал выкладывать товар прямо поверх неё, по одной штуке: сперва банку мази, аптечную, с крышкой, потом плоский пакетик с серо-зелёным порошком, а сверху пристроил стопку салфеток в вощёной бумаге, уже пропитанных и подсохших. Бумага хрустела под пальцами, как береста. От мази на морозе потянуло календулой и мёдом, чище, чем в комнате. Мне это играло на руку, запах убеждал покупателя вернее моих слов.
Коренастый сгрёб банку, свинтил крышку, поддел мазь мизинцем, растёр, понюхал и посмотрел на просвет. Работал он спокойно и умело, а на меня косился, будто проверял на рынке чужие весы.
— Пахнет как у бабки