Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

Артём подвёл черту и толкнул ко мне ноутбук.

Я подсел ближе. В приходе было пять строк, в расходе одиннадцать, а под ними стояло число, от которого мне сделалось прохладнее, чем от нашего пола. Столбик я прошёл глазами дважды, будто во второй раз он сложится по-другому…

— Смотри. — Он постучал ногтем по нижней строке. — Убытка у тебя нет, я это сразу скажу, чтоб ты не паниковал. Ты вышел в ноль с копейками, и то потому, что тебе заплатили вперёд за то, чего ещё и на плитке не стояло. Но у тебя тут другая беда.

— Говори.

— У тебя всё упирается в восемь банок. — Он развернул ко мне пустую ладонь. — Смотри, что получается: рынок берёт больше, покупатель берёт больше, а в раздевалке твоей, по ощущениям, вообще всё выгребут. Спрос тут ни при чём, потолок в тебе самом, уж извини. Одна пара рук, одна плитка, три ночи на партию. Это ремесленник в мастерской, бизнесом тут и не пахнет. В четырнадцатом веке ты бы жил прекрасно.

— В четырнадцатом веке я жил бы хуже, — заметил я. — Там чума.

Он хохотнул и полез объяснять мне слово «боттлнек», потом спохватился и перевёл сам себя на «бутылочное горлышко», а я в это время смотрел на экран и молчал…

Дело моё лежало передо мной записанным, со всеми ночами и трещиной в ребре, с очередью по номеркам и бабками, которые собирают мне баночки из-под пюре по всему ряду.

Дома я не считал никогда: там у меня были жалованье, которое приносили раз в квартал, и склад, куда я приходил с требованием и где сидел человек, чьей работой как раз и было знать, сколько у нас корпии и сколько спирта. Знать мне полагалось другое. Кого несут первым, а кого не несут вовсе. Так что столбик из одиннадцати строк я разглядывал с некоторым изумлением. Две сотни лет за меня это делал кто-то другой, а я и не заметил.

А мне было интересно, как в первый день над учебником анатомии, и ни капли не обидно.

— Ладно, — выдохнул я. — А теперь скажи мне то, ради чего я тебя вообще нанимал.

— А-а! — Артём подпрыгнул на стуле и полез в другое окно. — Я думал, ты никогда не спросишь. Я, короче, доделал позавчера, но не хотел лезть, пока ты банки таскаешь.

Он растянул окно на весь экран, и я подался ближе.

На экране висела моя вязь, разобранная до костей. Кружки вместо узлов, стрелки вместо связей, у каждой стрелки цифра. Часть кружков он закрасил, часть оставил пустыми, а чем закрашенные отличаются от пустых, дошло до меня, только когда он потянул мышкой один кружок в сторону. Вся картинка перестроилась сама, а цифры у стрелок перещёлкнулись, пока я моргал.

— Вот. Оно не сходилось, пока я подступался к нему как к задаче, — заговорил он быстро, чуть не съедая слова. — Потому что задача тут ни при чём: это схема работающей штуки, а у работающей штуки всегда есть роли. У тебя все узлы тянули всё сразу, каждый за троих. Так не бывает, оно само себя ест. Я развёл роли: вот эти гонят, вот эти держат, а вот этот один принимает и наружу не отдаёт вообще ничего. Сток. И как только сток появился, оно сошлось на любом числе узлов, хоть на десяти, хоть на сорока.

Три ночи. Четыре варианта, все в мусор, тетрадь я в одном месте прорвал карандашом от нажима и потом сам себе объяснял, что это ничего, что предел у каждого свой…

А человек глянул на ту же схему, посидел два вечера и развёл роли.

Зависти во мне не шевельнулось, честное слово. Зато щекотнуло под ложечкой, знакомо и весело. У чертёжников из соседней башни, над которыми мы, полевые, посмеивались, за час сходилось то, над чем госпиталь бился неделю. Вот примерно так это и выглядело.

— Красиво, — сказал я, и врать мне для этого не пришлось.

— Ага! — Он просиял. — Только ты понимаешь, что это модель? Я в неё вбил твои же числа, а числа ты мне давал на глаз, вот прям пальцем в небо: тут примерно столько, тут вроде побольше. Модель на таких числах выглядит красиво всегда. Где-то оно поедет, и мы узнаем где, только когда ты это поставишь и потрогаешь руками.

— Поедет обязательно, — согласился я. — На бумаге у меня ещё ни разу ничего не ломалось.

— Ну вот и я о том же!

Дальше мы считали вслух, и следующие полчаса я был очень счастливым человеком.

Пять моих кривых обрезков, рассованных по щелям кампуса, дают ручеёк, сотые доли процента в час. Над этой цифрой я сам когда-то посмеялся. Тридцать штук, связанных правильно, с ролями и стоком, это уже совсем другой разговор. Богатства это не сулит, зато меняет мне всю арифметику. Мёд перестаёт быть строкой расхода и становится просто едой, вкусной и необязательной. Сырьё начинает напитываться всерьёз, потому что тянуть я буду уже из сети, а те полтора процента себя, которые сейчас ложатся в каждую банку, растворятся в общем приходе бесследно. И банок у меня будет выходить вдвое, втрое, а там посмотрим…

И вот тут у меня в голове две линии наконец сошлись в одну.

Сеть кормит траву, трава оборачивается банками, банки деньгами, а деньги уходят обратно в медь и становятся следующими узлами. Раскрутить бы разок как следует, а дальше оно уже само.

— Слушай, а сколько твой покупатель возьмёт, если ты дашь больше? — спросил Артём.

— Вдесятеро, — ответил я, не задумываясь. — Он мне это сам сказал, ещё в ноябре. Берём, говорит, весь объём. Он и берёт всё, беда в том, что мой объём помещается в один пакет.

— То есть тебе даже продавать не приходится. Только успевай делать.

— Именно.

— Тогда всё сходится, — обрадовался он и потянулся так, что хрустнула шея. — Сбыт у тебя есть, а производства нет. И рук взять негде, ты сам сказал. Значит, ставим сеть!

Ставим сеть…

Сказал он это легко, будто речь шла о работе на выходные. Судя по лицу, для него так оно и выглядело. Посчитано, расписано, осталось сделать. А я сидел и прикидывал настоящую цену. Медь теперь пойдёт ящиками, обрезками по три рубля с рынка тут уже не отделаешься. Вечера с резцом, по узлу за раз, потому что вязь на живую нитку я в этот раз ставить не собираюсь. Места по всему району, куда закладку можно сунуть так, чтобы её не выкинула уборщица