Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

Банки булькали и постукивали друг о друга, стекло помутнело от пара, а с горячего бока обогревателя потянуло палёной пылью, и этим духом я тут для себя отмечаю начало зимы. Артём принюхался и заявил, что теперь тут пахнет домом. Судя по всему, дома у него тоже вечно что-то подгорало.

— Слушай, а зачем ты их варишь? Они ж на вид чистые.

— На глаз такое не решают, — отозвался я, вылавливая банку щипцами. — Всё живое, что на них сидит, ты не увидишь. Зато оно увидит мою мазь и обрадуется.

— То есть у тебя тут стерильная зона? — Он оглядел мои три метра пола и заметно повеселел. — Слушай, ну это ж чистая зона и грязная, у нас так на производстве… я в одном был, там вообще бахилы!

— Бахилы будут, когда ты перестанешь ходить в верхней одежде за мой чистый стол.

Он оглянулся на свою куртку, брошенную поперёк клеёнки, и сгрёб её так быстро, будто она загорелась.

К двум часам я собрался и вылез обратно на мороз, потому что декабрь у меня расписан не по настроению. В рюкзаке лежали восемь банок, а до гаражного кооператива за стадионом, где мы с Артёмом на прошлой неделе смотрели пустой бокс под мастерскую и забраковали его за холод, идти сорок минут, если не жалеть ног.

В боксе у подвальных гремело, как всегда. Ворота там подпёрты изнутри доской, стучать надо по трубе слева, а открывают раньше, чем успеешь замёрзнуть. С мороза мне в лицо дохнуло духотой и сыростью из душевой. Вдохнул я это с удовольствием. У дальней стойки грохнули штангу на помост, лампочка над лавками дёрнулась на шнуре, а из душа шипели сквозь зубы, потому что горячей воды там не бывает от сотворения мира. Я протиснулся вдоль ящиков к своему углу у двери, по дороге собирая привычный урожай: у одного колено, у второго плечо, которое он бережёт и сам того не замечает. Шапку стянуть я не успел. С лавок уже оборачивались.

Розничные две ушли, едва я расстегнул рюкзак. Мужик со спиной забрал одну и клянчил вторую, парень с рассечённой бровью совал мне триста вперёд, чтобы я записал за ним следующую, а Гиря сунул свою за пазуху и заслонил меня плечом от очереди, как шкаф.

— Не подорожало? — буркнул он на всякий случай.

— Не подорожало.

Шесть, отсчитанные отдельно и сложенные в пакет, я из рюкзака доставать не стал. Эти уходят дальше, покупателю, который берёт всё разом и платит вдвое против раздевалки, и отношу я их сам, из рук в руки, без единого лишнего человека в цепочке. Костя про эту сторону моего хозяйства знает ровно столько, сколько ему видно с лавки, и за всю осень лишних вопросов себе не позволил.

Нарисовался он, когда я уже застёгивал рюкзак.

— В субботу зовут, — обронил он. — Место хорошее. Восемь, может, десять.

Восемь тысяч. Ровно столько мне заплатили за единственный вечер в том подвале. Вместе с деньгами я унёс оттуда трещину в седьмом ребре справа, которую потом неделю сращивал сам, вслепую и вчетверо дороже, чем срастил бы чужую…

— Не пойду.

Костя принял отказ так, будто спрашивал про погоду.

— Ясно. — Он помолчал. — Ребятам бы пару банок. Своим. С них не возьму.

Вот тут я и притормозил, потому что своим положено, своим надо, я сам всю жизнь так работал, и отказывать в паре банок человеку, который ни разу не спросил меня «как», удовольствие ниже среднего…

Только банок у меня восемь в неделю. Ровно восемь, сколько бы правильных людей вокруг ни стояло!

— Не могу, Кость. У меня всё до банки расписано, и взять их неоткуда. Была бы лишняя — отдал бы без разговоров.

Он выудил сигарету и покатал её в пальцах, туда-сюда, но прикуривать в помещении не стал и в итоге сунул за ухо.

— Понял, — кивнул он и отошёл к своим.

Отказ мой он сложил и убрал, как ту сигарету за ухо. Эту ровность я отметил и унёс с собой вместе с пустыми банками, и до самого вечера она у меня так и не выветрилась. Впрочем, до стэша сорок минут по морозу, а к пяти уже темно, встречные брели, уткнув носы в воротники, так что разглядывать меня было некому.

Артём с порога объявил, что всё посчитал.

— Что посчитал?

— Пока ничего, я хотел сказать, что готов считать. — Он развернул ко мне экран, где стояла пустая таблица, разлинованная на два столбца. — Диктуй. Всё, что приходит, и всё, что уходит. Только честно, а то знаю я вас, творческих.

Кружку с отваром я поставил ему под правую руку, потому что за весь день он съел половину булки и запил её порошковым кофе, а обёртка так и валялась у клавиатуры. Желудок у него после такого рациона стоит у меня в голове отдельной строкой. Кружку он сгрёб не глядя и уговорил в три захода, увлечённо стуча по клавишам. Полпроцента, ушедших туда же вместе с шалфеем, он тоже не заметил.

Диктовал я минут двадцать. Наверху дважды протопали от стены к стене, кто-то из верхних никак не мог улечься. С потолка над чистым столом просыпалась мелкая труха. Я метнулся накрыть банки тряпкой, помянув про себя недобрым словом все перекрытия этого дома!

Мазь: восемь банок в неделю, шесть уходят покупателю по четыреста, две расходятся в раздевалке по двести. Прилавок на рынке по субботам, пакетики со сборами, сушёные ягоды на развес, очередь по номеркам, и в хорошую субботу это тысяча двести. Пластинки идут отдельной строкой, за них дают больше, вот только на каждую уходит по два вечера с резцом. Стипендия падает раз в месяц. Подвал: восемь тысяч, разово, ещё в октябре, и разошлись они тогда же.

— А подвал это что?

— Это доход за ребра, — сказал я. — Строку пиши, я от этого отхожу.

Расход он выписывал дольше. Аренда этого самого помещения, электричество по счётчику, который у нас теперь накручивают масляная батарея и плитка. Мёд, который в мазь идёт основой, а в меня топливом, и уходит его вдвое против осени, потому что тело я гоняю всерьёз. Еда, на которой этот растущий организм экономить не согласен. Травы, воск, стекло и медь. Посуда, весы, горелка с термометром, и весь этот список я неделю назад составил сам, с восторгом человека, который