Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

— Медь беру с рыночных суббот, — подытожил я вслух. — По ящику в неделю, больше сейчас не вытяну. Режу вечерами, ставим по одному и каждый проверяем прежде, чем цеплять следующий. Если поедет, я хочу знать, на каком именно узле. И первые вешаем здесь, по двору и по нашим стенам, чтобы фон поднялся вокруг стэша: тогда трава будет доходить сама, пока я сплю, и перестанет съедать мне вечер за вечером.

— А попроси у покупателя, — предложил Артём. — Ты говорил, тебе материалы подвозят по списку.

— Медь в списке есть, — я покачал головой. — Листами, помалу, на пластинки. А теперь представь, что я прошу её ящиками. Первым же словом будет «зачем», и отвечать на него я не стану ни за какие деньги.

Он вскинул на меня глаза, открыл рот и тут же закрыл, так и не спросив. Уговор он помнит. Приятный человек…

Вышел я во втором часу ночи, когда Артём уже спорил сам с собой, ставить ли ему тут вторую розетку. Кошка со ступеней никуда не делась, а у арки я оглянулся: сидит, где сидела, и съезжать явно не собирается…

Всю дорогу я собирал приметы здешнего конца декабря, тихого и какого-то домашнего. Гирлянды мигали в окнах вторых этажей, у гастронома торчала ёлка, обмотанная синим дождём, а под фонарями лежали на снегу ровные жёлтые круги. В один такой круг я и вступил, а оглянувшись, увидел, что след на всей улице только мой. Мимо протащился последний автобус, пустой, запотевший изнутри до молока, так что я честно порадовался, что иду пешком.

Считалось на ходу хорошо.

К февралю, если ставить по три узла в неделю и делать это тихо, у меня стоит связка. Мёд уходит из расхода где-то в марте, а к весне я варю столько, сколько попросят. Деньги на медь перестают быть теми же деньгами, что на еду. И тогда меня уже не держат за горло ни собственные рёбра, ни чужой спрос.

Впервые за две жизни я планировал следующий год. Раньше дальше следующего боя у меня ничего не помещалось.

Дверь в двести седьмую мне открыли ногой.

— Денисов, ты позорище! — Полина пёрла перед собой таз под полотенцем и оттого протискивалась боком. — Три часа до курантов, а у тебя тут читальный зал!

Тридцать первое, вечер, а стучать она так и не научилась с сентября. Таз в её руках качнулся, и привстал я раньше, чем сообразил зачем, придержав его снизу ладонью. Под полотенцем оказалось тепло.

— На стол ставь. Уронишь — сама же потом с пола это собирать будешь, и как раз к курантам управишься.

— Не-не, это к нам, я мимо шла. — Таз она всё-таки пристроила на угол стола и выдохнула. — Так. Ты идёшь. Двести восьмая, в одиннадцать. Хотя чего в одиннадцать, приходи сейчас, там Машка одна режет.

Пока она перехватывала полотенце поудобнее, я по старой привычке снял с неё мерку. Третьи сутки короткого сна, ноготь на левой сорван под корень, на пальцах мелкие порезы от ножа, и держалось всё это на весёлом злом запале. Праздник она устроила себе сама и теперь тащила его на горбу…

— Приду.

Она набрала воздуху для второго захода и осеклась.

— В смысле придёшь⁈ У меня три довода заготовлено.

— Оставь на следующий раз.

Месяц назад я бы отговорился работой, и это даже не было бы враньём. А тут раз зовут, надо появиться, так я себе это объяснил в дверях, хотя врал, конечно: мне просто хотелось…

В двести восьмой меня тут же приставили к делу: сдвинуть обе кровати, застелить их одеялами и составить два стола в один длинный. Ножка у второго стола шаталась, я подбил под неё сложенную вчетверо тетрадь и получил от Маши полстакана компота как за подвиг. Со стаканом в руке я наконец огляделся. Гирлянду примотали скотчем к дверце шкафа, и лампочки на ней мигали вразнобой. В телевизоре на тумбочке пели с блёстками на щеках, а звук никто не убавлял, потому что перекричать всё равно не вышло бы. Из кухни в конце коридора доносился такой гам, что мне сам собой вспомнился приём раненых сразу с двух направлений. За мандарином я потянулся к подоконнику, где их сложили горкой между рамами. Холодом он обжёг ладонь, так что чистил я его не спеша, попутно отогревая в кулаке, как отмороженный палец. Кожура летела в пустую банку из-под варенья, и к полуночи та уже не закрывалась.

Народу набилось человек десять. Судя по разговорам, всем было либо далеко ехать, либо не к кому. Полина перезнакомила всех со всеми дважды, разлила по кругу компот и шампанское вперемешку. Мой стакан спасла только скорость рук. А после курантов она уже рассказывала, у кого какой брат и кто на каком потоке заваливает начерталку.

— Это Ленка с четвёртого, гитара в коридоре её, — знакомила нас Полина через плечо, не отрываясь от салата. — А это Сава, он лечит травами и вообще молчит. Сава, скажи что-нибудь!

— Что-нибудь.

— Вот! — Она развела руками, будто выиграла спор у всей комнаты. — Я же говорила.

Место мне досталось с краю, у батареи, которая грела спину сквозь свитер. Оттуда я весь вечер и слушал. Восемь диагнозов в одной комнате, а я и не дёрнулся ни разу лечить. Отфильтровал, отложил, сижу. Ленкин сосед завёл спор, ловит ли антенна второй канал, в коридоре пели под гитару и раз за разом спотыкались на одном и том же аккорде. На кухне уронили крышку, и она долго звенела по полу, перекрыв разом и спор, и гитару. Мир шёл себе дальше, за весь вечер никого не понадобилось спасать, а я держал в руках тёплый стакан и молчал…

Хорошо было и слегка не по чину… Сижу чужой на празднике чужого мира, а мне тут рады просто так, за то, что пришёл.

— Ты чего молчишь весь вечер? — Полина плюхнулась рядом, продавив кровать, и сунула мне мандарин. — Сидишь как на вокзале.

— Слушаю.

— Ну и слушай тогда. Только мандарин ешь, я его не для красоты дала. — Она сощурилась, будто собиралась спросить ещё, потом хлопнула меня по коленке и унеслась гасить спор про антенну.

Ушёл я в начале второго и никого этим не обидел. Поздравил, кого не успел, забрал куртку из-под горы чужих и попрощался.

— Куда-а⁈ — возмутилась Полина в дверях.

— Мне утром работать.

— Перво-о-ого⁈

— Первого.

Она фыркнула так, что мигнула гирлянда, но в карман мне всё же