Последний - Виктор Стягъ
В щели между рассохшимися досками проникал серый свет осеннего утра. Сарай постепенно остывал. Светильник в углу давно потух. От него шел едкий запах горелого сала.
Мирон сидел напротив на куче сухой ржаной соломы.
От свиного шпика и Дашкиных трав Мирон быстро ожил. На щеках проступили розовые пятна, а мертвенный серый цвет с кожи сошел. Парень вцепился в глиняную кружку обеими руками, мелкими глотками тянул горькую ивовую воду. Дашка силой влила в него три такие порции. По-другому с лихорадкой тут не справлялись. Сама она умотала к причалам за солью и чистой холстиной, оставила нас одних.
Мне нужны были сведения. С пустой головой в эти кварталы лучше не соваться. Мирон пока был единственным, у кого можно было хоть что-то вытрясти.
Я придвинул ящик поближе, сел напротив.
— Кто тут за главного?
Мирон дернулся. Кружка качнулась в его пальцах, пара горячих капель упала на солому.
— Савелий, приказчик Вяземских, — парень удивленно вытаращился на меня. — С каждого дома собирает по медяку в неделю. С каждой трубы. Савелий каждую субботу за данью ходит, с ним четыре костолома с дубинами. Если у кого медяка нет, того стражники просто бьют батогами на площади перед ратушей, а потом гонят отрабатывать долг на лесопилку. Мой отец так три года отпахал за копеечную недоимку, там и остался.
Я прикинул плотность застройки в этом секторе. Каждый раз, возвращаясь в подвал, я видел сотни убогих лачуг, которые лепились друг к другу по всему берегу.
— Если здесь около трех тысяч хибар, Род Вяземских извлекает три тысячи медных монет в неделю из ничего, — проговорил я. — Это больше ста пятидесяти тысяч монет в год чистой прибыли только на этом гнилом болоте. При этом они не построили здесь ни одного здания и не провели санитарную очистку территории. Абсолютно нерациональное использование ресурсов.
— Да какое там построили! — Мирон горько усмехнулся. — Дома мы сами сколотили из гнилого теса, который подобрали на речных свалках. Вяземские просто объявили эту землю своей тридцать лет назад, когда отжали берег у Белозерских. Теперь собирают дань. Даже за воду из колодцев мы платим. Белозерские поставили своего весовщика у каждого питьевого бака в порту. Хочешь набрать ведро чистой питьевой воды — плати одну медную полушку весовщику. Иначе бак запрут на замок.
— Так река же под носом, — я мотнул головой в сторону серой полосы за складами. — Вода бесплатная. Прокипятить минут десять — и пей спокойно.
Мирон вытаращил глаза и испуганно замахал свободной рукой:
— Ты сдурел?! Река-то под Белозерскими! Зачерпнешь ведро без дозволения весовщика — стражники прямо на мостках хребет перебьют. Закон Рода, с ним не поспоришь, сразу сомам на корм пойдешь. Да и вода там мазутная, тухлой рыбой воняет.
Я спорить не стал. Отдавать последний медяк за гниль из казенной бочки, имея под боком целую реку, выглядело дикостью, но страх перед хозяйским законом здесь давным-давно победил здравый смысл.
И тут в памяти всплыла старая картина.
Бетонный бокс в планетоиде-тюрьме. Моя камера, где всегда стоял ледяной холод, а под голыми ступнями хрустела изморозь. Там не было никаких Великих Родов и нелепых законов, там царила чистая оптимизация биологического материала. Стены камеры были из гладкой неокрашенной стали, на ней виднелись мелкие царапины. Каждые несколько дней автоматика запускала процедуру контроля. «Проверка на выживание». Так автоматическая система называла наши ежедневные испытания. Роботы просто перекрывали подачу кислорода в камере на три минуты или опускали температуру до минус двадцати, чтобы замерить скорость адаптации наших легких и кожи. Никто не жаловался на несправедливость, все просто молча сжимали зубы и выживали на пределе биологических лимитов расы. Если ты не мог приспособиться — твоё тело отправлялось в утилизатор ресурсов. Всё просто и логично. Никаких поклонов и приписок к хозяевам.
Воспоминание отозвалось резким, колющим ударом в затылке. Ровно две секунды резкой фантомной боли, словно стальная игла медицинского автомата снова вошла под череп. Я замер, дыхание перехватило, а зрачки сузились в крошечные черные точки. Лицо онемело, а зубы свело судорогой.
Боль прошла так же быстро, как и началась. Я выдохнул сквозь зубы.
Мирон испуганно уставился на меня. Мой внезапный ступор явно напугал его. Он завертел головой, заозирался по сторонам и судорожно ухватился за мой суконный рукав. Глиняная чашка выскользнула из его пальцев, грохнулась о земляной пол и разлетелась на крупные черепки. Остатки горького темного отвара залили солому и быстро впитались в суглинок.
— Эшер! — зашептал он со слезами на глазах, его затрясло. — Нам конец! Вяземские пришлют за нами своих профессиональных убийц, Оболенские начнут охотиться за твоей кровью. Мы теперь ходячие трупы, нас живьем закопают в медных рудниках! Смерть на пороге! Нас некому защитить, у нас нет покровителей!
Я посмотрел на то, как дрожат его губы, прикинул сроки и методы возможного нападения и ответил сухо:
— Статус обновлен. Параметры угрозы стабильны. Сделай вдох.
Мирон поперхнулся воздухом, замолчал и удивленно захлопал ресницами. Мой ледяной тон подействовал на него лучше любого успокоительного лекарства. Он медленно отпустил мой рукав, вытер лоб засаленной ладонью и глубоко вздохнул, чтобы успокоить сердечный ритм.
Я должен был понять структуру этой системы до конца. Любое феодальное устройство имеет свои уязвимые места. Если Вяземские — это доминирующий силовой узел в этих кварталах, то у них должна быть своя системная уязвимость.
— С чего Вяземские за тобой так гоняются? — спросил я. — Из-за чего весь сыр-бор?
Мирон втянул голову в плечи и принялся судорожно ковырять пальцем прелую солому, выбивая из нее пыль.
— Засек я кое-что… — сипло выдавил он. — Я про баржу с зерном уже говорил, но на мостках мы вдвоем стояли. Я у платформы, а Селиван, писарь ихний, черную тетрадь вел.
— Выкладывай всё. До мелочей.
Тот сглотнул и сбился на заговорщицкий шепот:
— Селиван туда вбивал настоящий вес серой руды — ее под овсом тайно таскали. Вяземские этот тяжелый шлам у Оболенских с рудников воруют да на тайных кузнях плавят, чтоб царю пошлину не платить. Из той руды куется оружие для их собственных костоломов. И писарь ту тетрадь сцапал аккурат перед тем, как стража пирс облепила. Он спрятал её в деревянный ларец и сбежал.
Это был серьезный