Право Крови - Димитриос Пур

— За то, что ты сделал, не судят, — сказал он. — Ты вбей это себе в башку и не жди повестки, не жди пристава, не жди суда, потому что суда не будет. За такое жгут. Дом считает своих, находит, кто их положил, и приходит с огнем, и приходят не судьи, а вот такие, с бумагой в кармане и с твоим лицом в телефоне. Огонь тут держат не по закону, а по обычаю, и обычай старше закона на пару сотен лет.

— И долго они будут искать?

— А это как повезет, — он выпрямился. — Только они не ищут долго, они ищут точно. Пересидишь у меня в промзоне, я тебя пущу, у меня там и место есть, и еда, и никто до тебя не доходит.

Пачка в левой руке была тонкая и теплая от кармана, и вот тут я впервые посчитал не то, чего у меня не было, а то, что у меня оставалось. Выходило скверно: пересижу и доживу до конца квартала без лица и без имени, а Стужино уйдет в реестр, и просить о роде мне будет неоткуда, потому что просят от адреса, а адреса у меня не станет.

— Не пойду в промзону, — буркнул я.

— Куда ты денешься?

— Утром еду в Стужино, — выговорил я, и от собственного голоса стало и легче, и хуже разом. — Приду в дом, найду, кто там ведет книгу, и впишусь под своей фамилией, при свидетелях, чтобы в бумаге стояло: проживает. Пока квартал не закрыт, гнездо еще числится за родом, и просить я могу только оттуда.

Сивый смотрел на меня без всякого выражения, и я видел, как он взвешивал не мою жизнь, а свою долю в ней.

— В тот самый день, — хмыкнул он, — когда их дом считает своих. С открытым именем, в родовом доме, куда любая собака доедет без пересадок.

— Другого адреса у меня нет.

— Ключ тогда отдай, — он протянул раскрытую ладонь, и я впервые услышал в его голосе что-то похожее на просьбу. — Отдай его в счет молчания, и я тебе сверх того еще и должен останусь.

Граненая вещь в кармане была теплой, словно живой, и я крепко сжал ее ладонью прямо через подкладку…

Кондуктор оторвал мне билет, посмотрел на грязь по куртке и на то, как я держусь за левый бок, и больше в мою сторону не смотрел. Ребро отзывалось на каждой яме, а ям на загородной трассе набралось столько, что к повороту я перестал их считать и просто ехал, привалившись плечом к холодному стеклу и глядя на мокрые поля, где снег сошел неровными пятнами, оставив после себя черную воду в бороздах.

Пачка от Сивого разошлась вся и разошлась за сутки: фельдшер у складов взял за перетянутое ребро как за настоящую больницу, а куртку взамен изодранной и ботинки не по ноге пришлось брать там же, на толкучке. Оставалось у меня на обратный билет и на хлеб, и никакого другого имущества при мне не было, если не считать граненой вещи в подкладке, которую я Сивому не отдал и о которой старался не думать.

Автобус выплюнул меня на обочину и укатил, мигнув поворотником. Ярополк не отозвался ни на мысль, ни на прямое слово, молчал он так с самой той ночи, и острить про наследника в чужих ботинках приходилось мне самому.

Проселок начинался за столбом с покосившимся указателем и шел через мокрый ольшаник вниз, к речке, и грязь на нем стояла такая, что каждый шаг приходилось вынимать из земли с чмоканьем. Колея была разбита свежая, глубокая, с высоким гребнем посередине, и разбита не в одну ходку, а десятками, потому что глина по краям лежала выдавленной вверх волной и еще не успела схватиться коркой. Долго я шел по гребню, балансируя и придерживая бок, и по дороге успел прикинуть, кому тут ездить, кроме молоковоза и почты, и ничего утешительного не прикинул.

Сзади зашумело, и мимо, не сбавляя, прошел порожний самосвал, обдав меня жидкой глиной от колена до подбородка. Кузов у него мотался вздернутым не до конца, а на дверце краснела косая наклейка с птицей и словом «Гнездо», и водитель, проезжая, головы не повернул.

Слово это я знал наизусть. Стояло оно строкой принимающей стороны в отказной, что мне совали под перо, и его же я выговорил вслух над чужой партией у весов, разобрав на языке воду из-под нашего пруда. Промысел держал разработку за речкой, с нашей землей у него шла общая межа, и по ней его самосвалы ходили теперь порожняком в мою сторону.

Усадьба открылась с горушки, вся сразу, как открываются вещи, которые долго себе представлял, и оказалась меньше, чем в памяти. Дом стоял в глубине двора, длинный и приземистый, с обвалившимся крыльцом-верандой и заколоченным средним окном, за ним темнели липы и провал пруда. Справа, за баней, торчала в серое небо жердь колодезного журавля и покачивалась, хотя ветра внизу почти не было. Крыша местами была перекрыта заново, свежим темным железом, и вот этого я не ожидал совсем, потому что перекрывать ее по бумаге было некому и не на что.

Ворот, собственно, не осталось, торчали только столбы, и между столбами я и встал.

У левого столба, забирая половину проезда, стоял синий бытовой вагончик на полозьях, рядом с ним желтый экскаватор с грязным ковшом, воткнутым в землю, а по двору, наискось, от межи и к дому, тянулась натянутая на колышки бело-красная лента. Рабочие в оранжевом били колышки кувалдой, еще один разматывал моток, и лента, провисая, дрожала на ветру. Оттуда же, от вагончика, ко мне уже шел немолодой, в чистой каске и с планшеткой под мышкой, и шел он спокойно, как человек, которому тут до вечера все равно все переделывать.

— Мужик, тут работы, — бросил он, не дойдя. — За ограду давай.

Никакой ограды тут не было давным-давно, и мы оба это видели.

— Я к дому, — ответил я.

— К дому нельзя, — он вытащил из планшетки сложенный вдвое лист, но разворачивать не стал, а просто подержал на весу, как показывают собаке палку. — Участок с постройками, в реестре числится нежилым, наряд у меня на расчистку и на съем грунта под ленту. Жильцов по бумаге тут нет. А на нежилом мне никто не указ, ни ты, ни полиция, ни господь бог.

— Кондрат