Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

До усадьбы семь вёрст, и Фрол Акимович пустил кобылку шагом.

Торопиться было некуда. Телеги остались в Замошье под разгрузкой и приедут к ночи, а ему эти семь вёрст были нужны, чтобы подумать. Думал Фрол всю жизнь в седле, в одиночку — дома подумать не давали.

Перед глазами стояла струйка муки.

Белая, текущая с дедовой ладони, насквозь пронизанная светом. В муке Фрол разбирался — который год продавал её возами и знал ей цену лучше всех в уезде. Этой он назначил цену с одного взгляда. Втрое против простой — щенок поскромничал, ведь за такую муку купцы передерутся.

Счёты в голове защёлкали сами, без спросу. Пятая часть белой с пуда. Плюс второй сорт, плюс обдирная, плюс высевки свинарям. Пуд, воз, обоз, год — выходили деньги, каких колычевские мельницы не видели со времён деда.

И беда шла с ними рука об руку.

Беда под названием учёт. Отец подписал на Совете лист, а по листу за крупчаткой придёт Синдикат со своими порядками. Казначеи пришлют роспись, в росписи будет цена, мерка, выход с пуда. Колычевские мельницы начнут мерить чужим аршином, под чужим присмотром. А в учётных книгах этих мельниц сейчас записано такое, чему чужой глаз противопоказан.

Началось это не вдруг, и Фрол не назвал бы конкретный день, даже если б захотел.

Сначала был недомер. Плату зерном за помол испокон писали в книгу на глазок, и однажды на глазок вышло меньше, чем лежало в сусеке. Остаток был невелик, девать его было некуда, и Фрол записал его усушкой. Через месяц усушка повторилась. К осени у неё появился покупатель — уездный купчишка Сыч, человечек серый и цепкий, который умел не задавать вопросов. А года через три эта усушка стала постоянным жалованьем для него.

Так Фрол это называл — про себя. Жалованье. Приказчику на чужом дворе платят долю и харч, управляющему у разумного хозяина — долю двойную. Фрол с юности вёл весь семейный торг. Писал книги, следил за обозами и торгом. Лаялся с купцами до хрипа, выгадывал каждую полушку. Но полушка эта шла отцу. Своей у него не было ни одной.

«Ты старший сын. Всё твоё будет».

Будет, конечно. К старости. Отец здоров, как дуб, — лет через двадцать будет, к седине как раз. А пока — приходилось каждую медяшку выпрашивать. На сапоги проси, на седло. И каждый раз стой у стола, как в четырнадцать лет, и смотри, как отец решает, достоин ли.

Тот овёс Фрол помнил до сих пор.

Ему было семнадцать. Заезжий обозник спешил до распутицы и отдавал овёс дёшево. Тогда Фрол сторговал сам, никого не спросив, — на пол цены с пуда ниже, чем брал отцовский приказчик. Домой летел, не чуя под собой кобылы. Отец выслушал, не поднимая глаз от книги. Кивнул. «Ладно. Ступай». Всё. А вечером, при гостях, рассказывал про удачную закупку — мы, мол, нынче овса взяли, — и в этом «мы» Фрола не было вовсе. С тех пор он и копил.

Копил Фрол не на гулянки — гулял Степан, на то он и Степан. У Сыча в обороте лежала фролова мошна и тихо росла, как опара под холстом. Доля в двух уездных лавках, записанная на сычова зятя. Задаток за лабаз у пристани. Фрол собирал себе единственное, чего нельзя выпросить у отцовского стола, — своё дело. Дом, где первое слово будет его. Торг, где «я сказал» скажет он.

Кобылка перешла ручей вброд. Фрол машинально отметил: вода высокая, мельницам добро.

Про Степана думалось мельком и без зла. Степан ест, ржёт, гоняет зайцев и счастлив, а отец его хотя бы видит — пусть дурнем: ругает, треплет за ухо, сажает рядом. Фрола отец не ругал никогда. Он его просто не видел. Фрол был как весы в сенях — верные, привычные. Кто замечает весы, пока они не соврали? Иногда Фрол брату завидовал. Дурнем быть выходило теплее.

А вот о чём думать не хотелось — и думалось само, — так это о смехе.

Отец смеялся редко и вполсилы. А тогда, за столом, когда слободской щенок срезал Степана и уехал на ночь глядя, отец хохотал. В голос, со вкусом, до дребезга серебра. «Ай, зубастый! Фролка, а ты говорил — наставник!» Чужому пацану, кормленному с ножа, отец за один обед выдал то, чего родному сыну не отвесил за всю жизнь. А сегодня полоумный дед ткнул в щенка и сказал при всех: вот наследник. Наследник. Слободской — наследник, на колычевской земле. Тогда кто при отце Фрол Акимович? Весы?

Фрол поймал себя на том, что кобылка идёт рысью, и придержал её.

Непорядок, сказал он себе ровно. Всё неудобное он называл учётными словами — так было чище. Зависть — непорядок. Жалованье — не кража. А то, что он собирался делать теперь, называлось навести порядок. Только и всего.

К делу он приступил, как приступал к любому торгу, — разложил по стопкам.

Врать отцу нельзя, это Фрол усвоил намертво, потому что отец чуял враньё, как пёс грозу. Значит, первая стопка должна быть правдой. Мука вышла и мука небывалая, дарёный мешок едет в телегах, мать испечёт, отец попробует сам. Пусть услышит об этом от Фрола первым — кто первым приносит правду, тому верят и дальше. Вторая стопка — правда чуть повёрнутая. Дед объявил мельницу своей навек. Дословно так. Щенка назвал наследником. Мука пойдёт «куда мы с Тимофеем решим»: слово в слово, хоть под присягой повторяй. Ни капли лжи — а ляжет всё это на отцовское самолюбие, как солома в костёр. Отец — единственный на свете хозяин всему, что его, и дедово «не отдам» он не простил.

Третья стопка — крючок. Обронить между делом: мол, учётчики синдикатские, батюшка, по росписи и к нашим мельницам поедут — пустишь чужих в книги? Отец не пустит. Отец чужой мерки над собой не терпел отродясь.

И четвёртая стопка, последняя, — выход. Отец окажется в вилке. Открыто воевать с Синдикатом он не станет, лист подписан, а слову он хозяин. Тут-то сын и скажет тихо: торг — моё дело, батюшка, дозволь, улажу сам. С Синдикатом договорюсь, с Замошьем разберусь, твой интерес соблюду, тебя не потревожу. Отец кивнёт — потому что это удобно, а Фрол удобен