Доктор Смерть - Филип Киндред Дик
Уолт Дэнджерфилд на экране саркастически ухмылялся и казался похожим на что-то среднее между Вольтером и Уиллом Роджерсом[8].
– О да, – говорил он журналистке, на голове которой красовалась до смешного большая шляпа. – Мы рассчитываем открыть на Марсе много неизвестных пока что форм жизни. – И, уставившись на ее шляпу, сообщил: – Впрочем, одну уже, кажется, нашли. – И журналисты опять расхохотались. – Полагаю, оно движется, – добавил Дэнджерфилд, указывая на шляпу своей молчаливой спокойной жене. – Оно пришло за нами, до-рогая.
«Он действительно любит ее, – поняла Бонни, глядя на них. – Интересно, Джордж когда-нибудь испытывал ко мне такое же чувство, как Дэнджерфилд – к своей жене? Честно говоря, сомневаюсь. Если бы любил, то не допустил бы, чтоб я сделала те два аборта». У нее сделалось еще тоскливее на душе; она встала, перешла на другое место и села спиной к телевизору.
«Им нужно было послать на Марс Джорджа, – с горечью думала она. – А еще лучше нас всех – Джорджа, меня и Дэнджерфилдов. Джордж мог бы закрутить интрижку с Лидией Дэнджерфилд – если он способен на это, – а я спала бы с Уолтом; я была бы вполне очень даже неплохой партнершей в этом грандиозном приключении. А что – нет? Вот бы что-нибудь случилось! – сказала она себе. – Вот бы Бруно позвонил и сказал, что доктор Стокстилл вылечил его, или Дэнджерфилд вдруг отменил бы свой полет перед самым стартом, или китайцы начали бы Третью мировую войну, или Джордж разорвал бы свой ужасный контракт со школьным советом, как обещал. Хоть что-нибудь. Может быть, – подумала она, – мне стоит достать гончарный круг и вернуться к так называемому творчеству, или к анальным играм, или хотя бы к чему-нибудь. Я могла бы сделать непристойный горшок. Придумать форму, обжечь в печи у Вайолет Клатт и продать в Сан-Ансельмо в «Креэйтив артворкс, инк.», в том самом заведении для светских дам, где в прошлом году отказались от моей паяной бижутерии. Я точно знаю, что они примут непристойный горшок, если это будет хороший непристойный горшок».
Перед витриной «Современных телевизоров», где был выставлен большой цветной стереотелевизор, собралась небольшая толпа; старт полета Дэнджерфилдов показывали американцам по всем каналам, и они смотрели кто дома, кто на работе. Стюарт Маккончи стоял, скрестив руки на груди, в задних рядах толпы и тоже смотрел.
– Призрак Джона Л. Льюиса[9], – сухо говорил Уолт Дэнджерфилд, – оценил бы истинное значение оплаты непроизводительного времени… Если бы не он, то, по всей вероятности, мне заплатили за это путешествие долларов пять на том основании, что моя работа фактически не начнется, пока не доберусь туда. – На его лице уже не было прежнего азарта; пришло время им с Лидией входить в корабль. – Просто запомните… если с нами что-то случится, если мы потеряемся, не отправляйтесь нас искать. Оставайтесь дома. Я уверен, что мы с Лидией где-нибудь да появимся.
– Счастливого пути! – наперебой затараторили журналисты вслед Дэнджерфилдам, которые под конвоем чиновников и технарей НАСА уходили из поля зрения камер.
– Уже скоро, – сказал Стюарт Лайтхейзеру, который тоже вышел из магазина и стоял рядом.
– Дурак он, что подписался на это дело, – отозвался Лайтхейзер, пожевывая зубочистку. – Он уже не вернется, а они и не скрывают этого.
– А с чего бы он мог хотеть вернуться? – сказал Стюарт. – Что тут хорошего? – Он завидовал Уолту Дэнджерфилду и хотел, чтобы это он, Стюарт Маккончи, стоял там перед телекамерами на виду всего мира.
На верхней площадке лестницы появился Хоппи Харрингтон в своей коляске и целеустремленно поехал вперед.
– Его уже запустили? – поспешно, нервным голосом спросил он у Стюарта, глядя на экран. – Он же сгорит, будет так же, как в шестьдесят пятом. Я, конечно, этого не помню, но…
– Заткнись, а… – почти ласково сказал Лайтхейзер, и фокомелус, зардевшись, умолк. Потом они смотрели, каждый с какими-то своими мыслями и реакциями, как на экране телевизора от носового обтекателя ракеты в подвесной люльке отъезжала последняя проверочная группа. Ракету заправили, проверили, сейчас должен был начаться обратный отсчет, и вот два человека входят в ракету. Стоявшие перед телевизором зашевелились и стали перешептываться.
В тот же день, немного позже, где-то вскоре после полудня их ожидание будет вознаграждено, потому что «Голландец IV» оторвется от Земли, выйдет на орбиту, пробудет на ней час с небольшим, а люди все так же будут стоять перед телеэкраном и смотреть, как ракета мчится вокруг планеты, и в конце концов решение будет принято, и кто-то далеко внизу, в бункере, включит последнюю ступень, и ракета на орбите изменит траекторию и расстанется с миром. Они уже видели такое прежде, каждый раз все выглядело почти так же, но этот раз был особенным, потому что эти люди никогда не вернутся. И происходившее вполне заслуживало того, чтобы провести весь день перед экраном; людская толпа готова была ждать.
Стюарт Маккончи решил, что пришло время ланча. Перекусит, а потом вернется и будет смотреть дальше вместе со всеми остальными. Сегодня он мало что сделает, а может, и вовсе ничего не сделает, и не продаст ни одного телевизора. Но ведь происходящее гораздо важнее. Этого нельзя пропустить. Ведь когда-нибудь и я смогу попасть туда, сказал он себе, может быть, я эмигрирую позже, когда накоплю достаточно, чтобы жениться; тогда возьму жену, детей и начну новую жизнь там, на Марсе, где к тому времени сложится действительно хорошая колония, не только машины.
Он представил себя в кабине ракеты, как и Уолт Дэнджерфилд, пристегнутым рядом с женщиной чрезвычайной физической привлекательности. Пионеры, он и она, основывающие новую цивилизацию на новой планете. Но тут у него в животе забурчало, и он понял, насколько голоден. Откладывать далее ланч было нельзя.
Еще когда он стоял и глядел на телеэкран, показывавший громадную ракету, его мысли крутились вокруг супа, булочек, говяжьего жаркого и яблочного пирога с мороженым, которые подают в «Лучшей еде от Фреда».
Глава 3
Стюарт Маккончи почти ежедневно ходил есть в одно и то же кафе неподалеку от «Современных телевизоров». Сегодня, войдя в «Лучшую еду от Фреда», он почувствовал раздражение, увидев в глубине зала коляску Хоппи Харрингтона, и в ней сидел