Просто Игрок I - Павел Шимуро

Того, что у окна, я толком разглядеть не мог. Свет шёл у него из-за спины, лицо оставалось в тени, и видно было только, что стоит он, сунув руки в карманы, да цифру над головой. Смотрел он вроде бы на парковку, а мне всё равно казалось, что на меня.

— Паспорт с собой?

— Дома остался, не подумал как-то. Позвонили, сказали срочно, я и поехал в чём был.

— Ну конечно, — следователь вздохнул и подтянул к себе бланк. — Тогда со слов. Потом по базе сверим, и если что не так, вызовем ещё раз.

Я назвал фамилию, год рождения и адрес, он записал, а на месте работы только усмехнулся: это он, мол, и сам знает. Потом он зачитал мне права, и видно было, что за утро он их читал уже раз двадцать. Дошёл он и до статьи за ложные показания.

— Это вы поняли? Врать нельзя, отказываться тоже, а против себя можете не говорить. Распишитесь вот тут, что предупреждены.

С допросами я был знаком и одно запомнил крепко: отвечаешь только на то, что спросили, и ни словом больше. Только тогда скрывать мне было нечего, а теперь выходило наоборот: соврать я мог, а вот сказать правду у меня бы не вышло, сколько не пытайся.

Ручку я взял левой, и буквы поехали вкривь, так что следователь посмотрел сначала на подпись, потом на мою руку.

— А правая что?

— Не гнётся пока, — сказал я и приподнял её с колена.

— Ладно, это потом, — он перевернул страницу и заглянул в какую-то бумажку сбоку. Видать, Пахомов ему уже всё рассказал. — Двадцатого вы заступили в восемь утра, двадцать первого в восемь сдали смену Гусеву. Всё верно?

— Верно.

— Гусева хорошо знаете?

— Сменщик.

Следователь положил ручку и потёр глаза.

— Алексей Николаевич, вы у меня свидетель, а не обвиняемый. Чего вы мне по слову выдаёте, как на допросе? Мне тут до вечера ещё человек пятнадцать слушать, давайте по-человечески, а то я из вас клещами тяну.

Прав он был, чего уж там.

— Нормальный мужик, без закидонов, — сказал я. — На пересменке минут десять видимся, журнал подпишем, пару слов скажем, и по домам. Выпивши на смену ни разу не приходил, опаздывать тоже не опаздывал. В то утро он ещё спросил, кто мне нос разбил, посмеялся да сел принимать. Про реанимацию мне Игорь Валерьевич по телефону сказал.

На последнем слове в груди засвистело, и пришлось откашляться в рукав. Следователь подождал, пока я закончу, кивнул и записал.

— А кассиршу, Людмилу? Её знаете?

— В лицо, как и всех на первом этаже. Она всегда первая здоровалась, мы же мимо касс на обходе ходим. Двадцатого днём видел её за кассой, бледная была какая-то. А вечером Тамара Ивановна, уборщица наша, рассказывала, что у неё с утра голова раскалывается. И кассы на второй линии весь день виснут, продавщицы ругались, что покупатели очередь до гипермаркета собирают.

— Тамара Ивановна, а фамилия?

— Вот фамилии не знаю. Мы все её по имени-отчеству зовём.

— Тамара Ивановна, — повторил он, записывая. — Найдём.

Потом перевернул лист и тем же голосом, что и про кассы, спросил:

— С трёх сорока до шести пятидесяти двадцать первого числа не писала ни одна камера. Вам это известно?

Ручку над бумагой он при этом задержал, и вот тут я понял, что про кассы и про Люду было так, для разгона. Архив я смотрел сам в то же утро, а в нем видно, кто и когда его открывал. Скажи я «не знал», он бы достал распечатку и спросил, зачем я вру, а там и до остального недалеко.

— Известно. Утром увидел перед сдачей смены. Включил архив глянуть, а там рябь на всех шестнадцати.

— Увидели, — повторил он и в первый раз посмотрел мне прямо в глаза. — Три часа все шестнадцать камер не пишут, охранник это видит и ставит в журнале прочерк. Почему?

Глаза я не отвёл. Смотрел он так, будто ответ уже знает и ждёт только, совпадёт или нет.

— Думал, сбой. Регистратор у нас старый, подвисает. Решил, что техник придёт и посмотрит.

— Техник, — сказал он и снова уткнулся в бумагу.

Писал он долго и без остановки, а я сидел и думал про Пахомова. Он меня под свою ответственность брал, никто больше не взял, а я ему, выходит, этим прочерком ещё и подсобил. Строчка эта ему ещё аукнется, тут и гадать было нечего.

— Сегодня с шести до восьми утра где были?

— Дома. Не спалось, сидел на кухне, а как рассвело, вышел в «Перекрёсток» у стадиона. Кофе у меня кончился.

Сказал я это быстрее, чем подумал, и только потом сообразил, что до «Перекрёстка» так и не дошёл.

Тот, что у окна, впервые за всё время чуть повернул голову.

— Рано вы по магазинам, — сказал следователь без всякого интереса, так, для порядка, и записал. — Ну и рука. И нос заодно.

— Руку я сегодня утром ушиб, когда в магазин шёл. Дворами срезал, а там после дождя лужи по колено, вот я на мокром и поскользнулся. Руку подставить успел и всем весом на кисть пришёлся. А нос я ещё на смене разбил — у касс плитку намыли, ну и приложился.

За утро я говорил про «упал» уже третий раз, и самому надоело это слушать.

— То есть падаете вы регулярно, — хмыкнул он, но и это записал слово в слово и больше ничего не спросил.

Потом развернул ко мне протокол. Я прочитал, что с моих слов записано верно, и снова расписался левой, так же криво. Следователь собрал бланки в папку, кивнул тому, что у окна, и вышел, а дверь за собой прикрыл неплотно. Стало так тихо, что свист у меня в груди я слышал сам.

Тот, что у окна, ещё постоял, будто ждал, пока шаги следователя стихнут в коридоре, потом прошёл к столу и сел на его место. Бланков перед собой не положил, а ручку, которую следователь оставил, медленно отодвинул на самый край.

Свет теперь не бил мне в глаза, и я разглядел его как следует. Мужику лет под сорок, стриженный коротко, лицо обветренное, в мелких морщинах у глаз, а куртка на нём была форменная, МЧСовская.

— Лапин Сергей Дмитриевич, Центр мониторинга техногенных рисков, — сказал он и раскрыл корочку, только