Просто Игрок I - Павел Шимуро
Когда картинка вернулась, уборщицы лежали на полу у тележек, над второй кассой уже искрило, а кассирши в кадре не было.
— Люда это, — сказал Пахомов, хотя его никто не спрашивал. — С касс, она всегда пораньше приходит.
Лапин перемотал на одиннадцать секунд назад и прогнал запись покадрово. Ни до одной двери за эти секунды она дойти не могла.
После этого он сам, ни у кого не спрашивая, открыл архив за двадцать первое. Искал он там то же, что видел утром, и нашёл сразу, ведь на всех шестнадцати квадратах с трёх сорока до без десяти семь шла серая рябь. Такую рябь Лапин видел не в первый раз и знал, что пока она идёт, кто-то есть внутри.
На четвёртой камере в три тридцать девять по галерее шёл охранник с фонарём, дошёл до островка с чехлами и на третьем шаге пропал вместе с картинкой. В шесть пятьдесят рябь кончилась, и охранник стоял на том же месте, только нос у него был разбит, а рукав разорван.
Лапин остановил кадр и наклонился к экрану.
— Кто это?
— Кондратьев, — Пахомов сглотнул. — Алексей Николаевич наш, ночная смена.
— Журнал.
Пахомов сам раскрыл перед ним журнал на двадцать первом. В графе «сдал» стояла роспись, а в графе происшествий прочерк. Лапин провёл пальцем по прочерку и поднял глаза, и Пахомов тут же заговорил, хотя его ни о чём не спрашивали.
— Я его утром видел, с этим вот носом. Сказал, что поскользнулся, я и подумал, что опять запил. Он у нас с весны работает. С фронта как вернулся, почти год пил, а до фронта сидел по сто восьмой, но судимость погашена. Никто его брать не хотел, я сам взял, под свою ответственность, и за всё время ни одного замечания, ни разу даже не опоздал.
— Где он сейчас?
— Выходной у него. Трубку не берёт, я с восьми звоню.
— Он мне нужен здесь, — Лапин снова повернулся к монитору, где охранник на стоп-кадре так и стоял посреди галереи. — Сегодня. Звоните, пока не возьмёт.
Пахомов кивнул и опять набрал номер, прижав телефон к уху так, что у него побелели пальцы. В этот раз вместо «абонент недоступен» в трубке пошли гудки.
Глава 7
В ванной я первым делом сунул лицо под кран, и вода в раковине сразу стала розовой от крови. Смылась она, правда, быстро, так что умываться долго не пришлось. Зато нос за утро распух ещё сильнее, и трогать его я не стал — хватило и того, что видел в зеркале.
Полотенце на кисти за это время нагрелось и подсохло по краям. Я размотал его, намочил под холодной водой, отжал о край раковины и замотал обратно. Кисть под ним была всё такая же синяя, и пальцы сгибаться не хотели, сколько я ни пробовал. Сама она вряд ли пройдёт, так что в травмпункт сходить всё-таки придётся — пусть хоть снимок сделают, не сломал ли я чего.
На кухне поставил чайник и, пока он булькал, сидел у окна и смотрел во двор, где дворник сгребал к бордюру первые листья. Опять, выходит, пить мне чай, хотя из дома я выходил вообще-то за кофе и чем-нибудь сладким… Сходил, называется, за кофе.
В пакете на столе нашёлся подсохший кусок батона. Я смазал его маслом, откусил раз, пожевал и положил обратно, потому что дальше не лезло. Списать бы это на то, что с гаражей только вернулся, да не выходило, потому что есть мне не хотелось уже которую неделю, а сил с каждым днём оставалось всё меньше.
По-хорошему надо бы сходить провериться, сдать анализы да сделать снимок, посмотреть, что там у меня внутри творится. Вот только с каким лицом я туда приду, если сам же отказ подписал и место своё отдал? О той подписи я не жалел, так что и думать тут нечего.
Щелчок чайника вывел меня из мыслей. Налил себе крепкого чаю, а кисть положил перед собой на клеёнку, так её хоть меньше дёргало. Булава на другом краю стола всё так же мелко гудела рядом с бутылкой.
Телефон к этому времени уже включился. На экране висела эсэмэска от оператора о том, что пока я был недоступен, мне звонили двенадцать раз, а под ней ещё один свежий пропущенный, и все от Пахомова. Решить, перезванивать или нет, я так и не успел, как телефон зазвонил снова.
Я взял трубку левой, потому что правой её было всё равно не удержать.
— Лёш, ты где вообще? — Пахомов даже здороваться не стал, и голос у него был такой, какого я за полгода ни разу не слышал. — Беда у нас. Утром, ещё до открытия, на первом этаже чем-то отравились, надышались какой-то дряни, а чем, толком никто не говорит.
Он замолчал, будто собирался с духом, а потом заговорил дальше, уже сбиваясь.
— Нина с утренней насмерть, и вторая с ней, новенькая, как её… — как её звать, он так и не вспомнил, поэтому бросил попытки. — Люду с касс найти не могут. По камерам пришла, а куда потом делась — непонятно. Толика на скорой увезли, он сейчас на ИВЛ. Врачи говорят, что выкарабкается, только кто их знает, врачей этих.
Я слушал и молчал, а сам смотрел на булаву, которая всё так же гудела на краю стола.
Сигареты так и лежали в кармане ветровки, которая висела на спинке соседнего стула. Прижал телефон плечом к уху, вытащил одну левой и прикурил прямо тут, за столом, хотя в этой квартире не курил ни разу с тех пор, как её снял.
Про выплеск мне ведь писали ещё там, у касс, когда я на ногах едва стоял и прикидывал, успею ли к восьми сдать смену. Написано было, что сила снижена, и я тогда решил, что раз снижена, то и бояться нечего, ткнул в выход и пошёл к себе в каптёрку смотреть камеры. А без пяти восемь пришёл Толик, расписался в журнале, что принял, и просидел потом сутки на том самом посту, где в то утро вполне мог сидеть и я сам.
Сигарета тем временем догорела почти до фильтра, а затянулся я, выходит, всего раз.
— Лёш, ты слышишь меня вообще? — Пахомов, видать, решил, что связь оборвалась. — Тут люди из МЧС, ты им нужен прямо сейчас. Бери такси, я потом отдам за него деньги, только чтоб через двадцать минут был здесь.
— Буду, — сказал я.
Он сразу отключился, а я ещё посидел немного и затушил окурок о блюдце.
Ветровка на стуле