Пустой II. Книга 6 - Артемий Скабер
Краст взлетел. Он пролетел над песком шагов пять, ударился о каменную форму, и я услышал хруст, не камня, а его самого. Нить, тянувшаяся от его руки, лопнула. Засов на его Источнике мигнул и погас, маленький круг так и не дошёл до места.
Он не встал. Он ворочался на песке, пытаясь поднять себя на руках, и одна рука у него вообще не двигалась, а вторая подгибалась.
Глот стоял над ним в десяти шагах. Кровь с его боков стекала на шлак, поры почти все были чёрными. Он дышал с хрипом, и из ноздрей при каждом выдохе вылетали тёмные брызги.
Краст перевернулся на спину, поднял руку и бросил ещё одно зерно. Маленькое, дрожащее, собранное неизвестно из чего. Потом, почти сразу, длинный удар, слабый, тот, что на площади вспахал песок, а сейчас едва поднял пыль.
Поры приняли и зерно, и следом длинный удар — последнее, что ещё могли вместить. А потом они начали лопаться, сразу несколько на боку, одна за другой, издавая тот же мокрый звук, с каким до этого раскрывались. Стоило серому и чёрному выплеснуться из них, как зверь пошатнулся, будто разом получил удар сильнее всех предыдущих. Он несколько пульсаций просто стоял и мотал головой. Потом всем телом принялся медленно разворачиваться и всё-таки пошёл. Вот только не к Красту, а прочь, за вторую чашу, к южному краю двора, тяжело припадая на прожжённую ногу и оставляя на шлаке тёмный след.
Перед тем как окончательно скрыться в темноте, зверь остановился и повернул голову к сектанту, после чего долго и шумно, с присвистом, втягивал воздух. Не так, как раньше, когда искал технику, так нюхают, когда запоминают.
Шлак ещё какое-то время продолжал хрустеть, пока наконец не затих и он. Тот, кто едва не убил Узла, всё же ушёл от него живым, как хищник, поймавший слишком большую добычу и не собиравшийся за неё умирать. Хотя он был ранен и успел переесть, он оставался жив, а этот двор по-прежнему принадлежал ему. Зверь мог вернуться через сотню пульсаций, к утру или через день.
Я посмотрел на Краста, который лежал у формы и совсем не двигался. Узел в нём ещё горел, тускло, рвано, и я не знал, сколько в ещё осталось. Может, на одно зерно. Может, на три. Если уйти сейчас, он отлежится. Кость у него на шее, и вторую такую ночь я уже не проведу, да и второго такого зверя мне никто не пошлёт.
Остерегаться подходить было правильно, но и не подходить было нельзя.
Поднялся из-за формы. Ноги дрожали, но не от страха, просто пилюля отпустила окончательно, и всё, что она держала эти часы, навалилось разом. Плечо, которое горело теперь от ключицы до локтя, ободранный бок, звон, так и не ушедший из ушей. Источник был почти пуст.
Краст лежал у каменной формы, шагах в пятнадцати. Он всё-таки сумел сесть, привалившись спиной к камню, и смотрел, как я иду к нему.
Обошёл опрокинутую чашу и остановился в шести шагах от него. Вблизи он выглядел хуже, чем издалека. Нос свёрнут набок, щека рассечена до кости, левая рука лежала на песке под углом. Правая, с повязкой, почерневшей и мокрой, держалась у груди, и пальцы на ней подрагивали. Дышал он с присвистом, коротко, будто каждый вдох упирался во что-то внутри.
А глаза у него были ясные. Злые, внимательные и совсем не испуганные.
— Подойди, — сказал он.
Не подошёл.
Он понял это раньше, чем я успел об этом подумать. Правая рука дёрнулась, пальцы сжались, и между ними что-то собралось, тёмное, дрожащее, с горошину величиной. Зерно. Он бросил его в меня почти не глядя. Рваным Шагом ушёл влево и вперёд, и зерно прошло там, где я стоял, упало на песок и схлопнулось, втянув в себя ямку размером с ладонь. Ещё одно Краст собрать не успел. Я уже был рядом.
Древко копья легло ему на колено, на правое, сбоку, всем весом, какой у меня ещё оставался.
Хрустнуло. Он закричал и выгнулся, запрокинув голову, и воздух вышел из него сквозь зубы длинным шипением. Попробовал подтянуть ногу, отползти от меня вдоль формы, опираясь на здоровое колено.
Перекинул копьё в руке, развернул древко и ударил по второму. Этот хруст был громче. Краст осел на песок, уже не сидя, а полулёжа, привалившись к камню плечом. Он дышал, и в горле у него булькало, и какое-то время он ничего не говорил, просто смотрел на меня снизу вверх.
Потом сплюнул. Кровь попала мне на сапог.
— Повезло тебе, сопляк, — сказал он. — Думаешь, это ты? Это не ты. Это Тварь.
— Повезло, — согласился я.
Спорить было не с чем. Без зверя я бы здесь не стоял.
— Только сюда тебя привёл я, — хмыкнул он. — И когда ты его почти дожал, не дал тебе этого сделать тоже я.
Он засмеялся. Смех вышел мокрым, рваным, с бульканьем, и перешёл в кашель, от которого у него дёрнулась левая рука, та, что не двигалась. Лицо свело.
— Шмыг, — сказал он, откашлявшись. — Шмыг в норе. Ты даже не понимаешь, куда ты влез.
Правая рука, лежавшая на груди, шевельнулась. Пальцы разогнулись, медленно, будто без его участия, и на кончиках у них проступило чёрное. Не зерно. Тонкое, как волос. Нить.
Он смотрел мне в лицо и продолжал говорить, словно ничего не происходило:
— Госпожа тебя найдёт. Ты думаешь, это кончилось на мне? Ты думаешь…
Копьё вошло ему в кисть, пробило ладонь насквозь и ушло в песок. Он кричал долго, выгибаясь, и чёрная нить на его пальцах распалась, так и не вытянувшись. Держа древко, смотрел, как он дёргается, пытаясь вырвать руку, и не мог, потому что вторая, левая, не двигалась, а ноги не слушались. Когда крик окончательно перешёл в хрип, я выдернул наконечник и, особенно не торопясь, ударил в правое бедро. Снова выдернул, после чего ударил уже в левое. Он больше не кричал, только выл сквозь намертво сжатые зубы, пока кровь из-под него расползалась по песку тёмным пятном.
Делал я это не для того, чтобы ему было больно. Хотя было и это, и врать себе, что мне совсем не хотелось, я не стал. Ноги, на которых он мог бы встать. Рука, из которой выходили нити.