Три дня счастья - Татьяна Лаас

Тени на стенах зашевелились и стали недовольно пузыриться, как тогда в кромеже.

— Калина, а мозги включить? — ядовито произнес Соколов.

Он пробурчал:

— Нету у меня мозгов, только устав и обеты.

Были бы мозги, Наташа была бы жива — утащил бы её против воли в Москву и… И… Никогда не был бы счастлив. Зато она была бы жива.

— Вижу, — согласился с ним Соколов. — Ты это… Полотенцем-то воспользуйся по назначению. Волосы вытри. Сейчас болеть тебе никто не даст.

Точно. Он энергично вытер голову полотенцем. Ему болеть нельзя — это расстроило бы Наташу.

— Аристарх Борисович… Я все еще ждут ответа.

— Ох, нахал ты, Калина! Нахал и тихушник ты!

Тени поползли и впитались в Соколова.

— Аристарх Борисович, не увиливайте.

Тот откинулся на спинку кресла и вздохнул, крутя в руках артефакторную ручку для письма. Для Александра Громова присланную в подарок родителями, между прочим!

— Тихушник и балбес, как твой Громов. Не удивлюсь, что и Ванька ваш такой же — вы же тут всех портили. Слушай внимательно и запоминай, понял?

Алексей лишь кивнул.

— Я думал дать вам время повзрослеть, у вас же в голове сквозняки гуляют и личные хотелки. Хочу влюблюсь, хочу вернусь домой, и никто мне не указ!

Про «заведу дом» Соколов ничего не сказал, значит, не знает об избушке на краю Ладоги… Соколов резко ударил кулаком по столу. Тьма каплями разлетелась из-под его руки и потекла вниз по стенам.

— Только, Алешка, нам, кромешникам, так жить запрещено. Мы псы подневольные, и нам бунтовать откровенно нельзя. Свободу надо выгрызать осторожно! Обеты у всех на виду нарушать нельзя. Думаешь, незаметно всё было? Думаешь, император да императрица не видели и не понимали этого? Я же просил одного — вести себя во дворце достойно. А вы что с Сашкой творили? Ты еще тихушник был, а Сашка не скрывался…

Алексей всё это время думал, что осторожен, а уж осмотрительнее Саши он никого не знал. Выходит… Мерзко всё выходит!

— Аристарх Борисович… Так Сашку уничтожить… могли?

Соколов сверкнул глазами и поправил его:

— Не могли, а собирались. — Он яростно отбросил ручку на стол, как будто та безделушка какая-то. — Я еле успел тогда его в ссылку отправить и отбрехаться перед властями. Надо же, спустя восемь лет ты все же включил мозги, Алексей Петрович…

Тот, как клятву, твердо произнес:

— Мы будем осторожнее.

— И почему я не верю?

— Аристарх Борисович, я все осознал.

— Осознал он… Нет у вас теперь времени взрослеть, Алёшка, понимаешь? Нет времени. Теперь или пан, или пропал. Одно хорошо — хотя бы шанс все изменить для нас появился. Вдруг новые власти осознают, что мы все же люди… Алешка, всем святым заклинаю — будь осторожнее. Теперь вас некому прикрывать. Забирай под свою руку Громова и Вихрева и смотрите у меня! Всего сотня нас осталась, и то большинство — мальчишки безусые. Теперь вас не спрячешь за чужими спинами. Представь, что вы ходите по минному полю — одна ошибка и ликвидируют не вас с Сашкой. Всех нас уничтожат. Не допусти этого. Опричный сыск теперь на тебе, хоть не по годам тебе это и, уж прости, совершенно точно, не по заслугам. Громов на этом месте смотрелся бы органичнее и заслуженнее, но он упертый и дурной — нельзя ему маячить даже пред нынешними опереточными властями. Не подведи.

Алексей встал и резко склонил голову, снова давая клятву:

— Не подведу… Я головой за страну отвечаю. Обещаю — из-за моей недальновидности ни один кромешник не погибнет… И… — Он вскинулся, пристально глядя Аристарху Борисовичу в глаза. — Вы не представляете, какой у меня долг перед страной.

За три дня счастья. За смеющуюся Наташу. За то, что она отдала свою жизнь, чтобы он зачем-то жил.

Соколов закрыл глаза, обмякая в кресле, а губы его прошептали:

— С Богом, Алеша. С Богом.

Он вышел, печатая шаг, потому что иначе нельзя. Он император, пусть об этом знает только он и Наташа. И отец Павел, конечно.

В приемной Алексея уже ждали напряженные Александр и Иван. На обоих были грязные, заношенные кафтаны в подпалинах. Новенькими были только погоны и галуны. Парней, как и его, повысили в чине.

Саша долго всматривался в глаза Алексея, не понимая, почему тот вернулся. Ванька был проще — он, как медведь, первым делом полез обниматься и хлопать по спине.

— Жив, Лешка! Жив, а мы тут уже чуть не похоронили тебя… Сашка даже ходил… — Он вовремя подавился словами. — Искали мы тебя и не чаяли уже найти.

Он выпустил Алексея из объятий. Саша только хлопнул по плечу и сдавлено прошептал:

— Держись.

Он все понял. Он догадливый, как и Соколов — тот Алексея потом каждый год отпускал со службы в день гибели Наташи и никогда не спрашивал, где он пропадал.

Алексей благодарно кивнул другу, а тот добавил:

— Мы справимся со всем.

— Обязаны, Саша. Мы просто обязаны справиться.

— Тогда домой, Алёша?

Он вздрогнул — домой его не тянуло. Там все пропахло Наташей, там все еще дышало ею.

Иван подсказал:

— Псарня сгорела. Парни кто где кантуются. Громовы почти всех пустили к себе.

Алексей криво улыбнулся:

— Мне там угол-то найдется?

Саша прищурился.

— Не только угол, а целая кровать.

Иван добавил:

— По нынешним меркам, это верх богатства!

— Тогда домой, — согласился Алексей. Об ином доме он пока помнить не хотел. Уже в дверях приемной он обернулся на Ковальчука, усиленно прячущего котят под столом. Вдруг грозные господа статские советники забудут про них? Алексей хотел было забрать котят, а потом махнул рукой.

— Позаботься