Три дня счастья - Татьяна Лаас
— Не. Смей. — Голос её дрожал. Пришлось взять себя в руки и повторить снова: — НЕ СМЕЙ! Если ты тронешь его, ранишь, покалечишь или убьешь — я найду тебя везде. Я уничтожу тебя, потому что я Рюриковна! Мою кровь ты можешь получить только добровольно!
Змей лишь чуть наклонил голову набок, показывая, что слышит её. Понимает ли — вот в чем вопрос.
Она продолжила:
— Тебе нужна моя кровь — я её тебе дам. Но при одном условии: Алексея ты не тронешь. Никогда. Ни за что. Ты его не убьешь. И тогда я дам тебе свою кровь. Слово моё. Другого предложения не будет. Моя мертвая кровь тебе ничего не даст.
Он, чуть колыша плавниками, наклонил голову вперед. Его голос звучал странно гулко:
— Слово мое — он будет жить. Ты останешься тут и дашь мне свободу своей кровью.
Наташа сглотнула — сейчас ей предстояло обмануть змея и выгадать себе шанс на свободу.
— Порукой от меня будет моя коса, моя девичья гордость.
Змей поверил — один из осетров отпустил её и пастью отхватил косу почти под корень. Наташа знала, что Алеша не сдастся и придет за ней. Он может принять её за русалку. Только у русалок не растут волосы — он рано или поздно поймет, что она живая.
Когда через три месяца под её сердцем зашевелилась новая жизнь, Наташа поняла, что ждать Алексея нельзя. Ей придется самой себя спасать. Она снова обманула змея, отдавая ему свою кровь — кровь её сына он никогда не получит! Десять лет она ждала свободы, не зная, будет ли рад Алёша сыну — он-то первой хотел дочь…
Глава четырнадцатая. Алексей возвращается на псарню
Глава четырнадцатая. Алексей возвращается на псарню
Волны снова и снова выкидывали его на пустой берег, но он не сдавался. Несмотря на сопротивление рвался в воду, чтобы отыскать её.
Его ловили сомы, связывали своими усами, таща к берегу. И опять Ладога исторгала его из себя.
Он кричал в небеса, но те не слышали его.
Он орал.
Матерился.
Падал на колени.
Молился.
Он нырял снова и снова, тьмой прогонял водяных коней, уходил на самую глубину, до рези в глазах вглядываясь в неприятную мглу. Он искал её. До изнеможения, до боли, до судорог. И Ладога сдалась. Сомы исчезли, махнув хвостами. То, что с собой они унесли и Наташу, он отказывался верить.
Он не сдастся. Он найдет её, чего бы это ему ни стоило… Из ледяной воды теперь его выгоняли обеты, но он все равно рвался в смертельные объятья Ладоги. Наташа где-то там, и он еще может её спасти.
Оступился он! Почему наказали её⁈ Он этого не понимал…
В очередной раз болью обетов вытащенный на берег он лежал на песке, смотрел в небеса и по-детски глупо рыдал. Иногда и так бывает. Ему вторил летящий над лесом совиный плач. Леший тоже кого-то оплакивал.
Алексей собрал волю в кулак, заставил себя встать и опять упрямо пошел к воде… Он дрожал, он тонул, он видел свет со дна Ладоги. Его оттуда вытянул тот самый неслучившийся обед — бедняга жеребенок очень старался, оттаскивая его на отмель.
Только к вечеру Алексей сдался, понимая, что её уже не вернуть. Что делать дальше, он не знал.
Он лежал на песке и бездумно смотрел в темнеющие небеса. Там взволнованно кружила черная совиная тень, тоже не находя себе места. Холод выморозил Алексея до самого нутра. Одежда застыла колом на ледяном ветру. Наташа бы снова ругалась на него. Точно.
Оставаться тут смысла не было, как и причин для его жизни. Или он их не смог найти. Наташа была для него всем, как бы он ни старался два года это отрицать. Она была его воздухом, его опорой, его сердцем. Сейчас лишенный всего, он не знал, что делать. Ему осталась только месть демонам, стихиям, тому, что забрало Наташу и чуть не уничтожило страну. Хотя нет. Он заставил себя сесть и оглядеться. Не месть. Долг. У него был огромный долг перед страной. Надо возвращаться на псарню и принимать заслуженное наказание.
Он оделся в сухое, засунул за пазуху котят и шагнул прямо в кабинет Соколова в Москве. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Он уже умер сегодня вместе с Наташей. Больше ему нечего бояться.
После ледяной Ладоги тепло кабинета обожгло Алексея, заставляя дрожать. В глазах на миг потемнело, его зашатало из стороны в сторону, и котята бросились врассыпную прямо из его кафтана, больно царапая когтями.
За окнами, обрамленными в тон обоям на стене зелеными тяжелыми, бархатными шторами потрясенно молчала Москва. Магомобили стояли на приколе, лишенные эфирных сил, а от конюшен уже лет пять как избавились. Горожане привыкали вновь ходить пешком — работали только трамваи. Освещение еще не восстановили, и на улицах царила тьма — не та, который владеют кромешники, обычная, любимая всякими подонками и швалью. Интересно, власти ввели комендантский час или нет?
Соколов сидел за столом, спиной к окну, и что-то читал при свете электрической лампы. Его было не узнать. Он словно постарел лет на десять, не меньше. Глупая неухоженная бородка, седые пряди в волосах, морщины на лице, небрежно накинутый на плечи мундир прямо поверх нуждающейся в стирке сорочке. Галстук валялся ленивой змеей на столе среди пустых кружек, тарелок и кучи бумаг. Раньше Соколов такого себе не позволял. Тьма клоками висела на обоях, свисала с карниза, растеклась безвольными кляксами по полу. Алексей помнил, как выглядел этот кабинет наизусть, и мог бы с закрытыми глазами по нему ходить и ничего не задеть.