Три дня счастья - Татьяна Лаас

Слова дались ему нелегко. Наташа заглянула ему в глаза — в них, казалось, плескалась боль. Капелька пота потекла по виску. Или это всего лишь вода с мокрых волос?

— Я пока не знаю… — призналась она.

— Давай… обсудим… вместе… — предложил Алексей и криво, болезненно улыбнулся.

Его рука на талии Наташи как-то нехорошо напряглась. Сом в ведре забушевал, расплескивая во все стороны воду. Жеребенок что-то чувствовал. Ему даже лес завторил диким шелестом листьев и скрипом ветвей.

— Тебе больно? — не удержалась от вопроса Наташа. Она придумывает что-то или ему действительно нехорошо? Только сможет ли Алексей признаться в таком? Она во все глаза смотрела на него и надеялась, что ошибается…

Он продолжал улыбаться, может только ради нее, только ради того, чтобы не пугать её.

— Все хорошо. Не беспокойся.

Наташа резко отвернулась и принялась смотреть на мятущиеся воды озера. Сом затих, только жабры и ходили ходуном. У него даже усы обвисли.

Алексей опять веско повторил:

— Все хорошо!

Она поняла, что он все же лжет, чтобы не расстраивать её. Нельзя при нем обсуждать ритуал. Нельзя ни при нем искать ошибку. Ему больно из-за обетов, но он в этом никогда не признается, потому что волнуется за Наташу. Она пусть и Запасная, но все же царевна. Ей нельзя быть слабой, ей надо все решать самой. Если пока отбросить в сторону главную причину, которую она не в силах изменить — собственную слабость в эфирном плане, то что остается? Что она точно может поменять? Только капище. Надо думать, куда добраться проще. Не так. Надо думать, куда добраться важнее.

Молчание надолго повисло в воздухе. Только ветер да шелест волн и были слышны. Алексей, кажется, даже дышать старался как можно тише. Он застыл, словно камень, не расспрашивая, почему молчит Наташа. Она же не знала, что сказать, чтобы ему не было больно.

Загремело бронтидами Ладожское озеро — сперва как пушечный выстрел пролетел по-над водной гладью, заставляя трепетать сердце. Потом колоколами запели водные глубины. Сом в ведре встрепенулся, словно почуял, что это его звали обратно в конюшню. Лес заскрипел ветками, отвечая озеру. На миг показалось, что огромная серая совиная тень, раскинув крылья от берега до берега пронеслась над Наташей с Алексеем от леса в сторону озера, утихомиривая его. Наверное, это была всего лишь туча, но озеро послушалось и затихло. Лишь сом бултыхался в ведре.

Алексей пробормотал:

— Наш обед напоминает о себе.

— Что? — Наташа еле вынырнула из своих дум.

Он ткнул пальцем в ведро.

— Наташа — наш обед. Обед — это Наташа.

Шутка была глупая, легко узнаваемая, но Наташе её хватило, чтобы рассмеяться.

— Калина, да что с тобой не так… — продолжая давиться смешками, сказала она. — Как его теперь есть?

Сом шевельнул хвостом, подтверждая, что его есть никак нельзя. Он жеребенок водяного. Его табун будет ждать.

Алексей вздохнул.

— Ты же хотела простой мирной жизни. Охота, рыбалка… Как там дальше было? — Он замолчал, делая вид, что вспоминает.

Она возмутилась:

— Я говорила — рыба на продажу. Как его есть, если он живой?

— Понял, осознал, раскаялся. Только его тут продавать некому…

Наташа сама не знала зачем предложила:

— Тогда… отпусти его? Жалко же…

Алексей залпом выпил отвар, встал, подхватил ведро и направился к озеру, бурча себе под нос, что в следующий раз он принесет домой уже полностью разделанную рыбу. Вернулся он, конечно же, опять мокрый с головы до ног. Наташа только и смогла сказать:

— Калина, да что с тобой не так…

Он подхватил со ступеньки пустые кружки и привычно уже произнес:

— Я быстро. Честно. Я не заболею, обещаю.

Только больше сидеть на крыльце Наташа ему не позволила. Когда он вновь переоделся в сухое, она зашла в дом — надо завтракать, потом что-то решать, причем решать не тут, не в доме, чтобы не заставлять Алешу страдать от боли обетов. Ни к чему это. Она прогуляется и подумает, как и куда важнее добраться.

Пока Алексей мыл посуду после завтрака, Наташа выскользнула из дома. Далеко она уходить не собиралась — она еще не забыла свои ночные страхи и странные черные маслянистые лужи, которыми стали кромешники. Тут опасность может подстерегать везде.

Наташа лишь прошлась вдоль малинника, заглянула на задний двор, где забором были старые сосны, замерла возле еще зеленевшей живокости. Жаль, что синие яркие лепестки на высоких кистях уже почти облетели. Наташа знала, что цветок ядовит, так что даже прикасаться к нему не собиралась, но у Алексея были свои представления о ней — он примчался на всех парах, заметив Наташу из окна.

— Пожалуйста, не трогай. Цветок ядовит, — сказал он, собой заслоняя цветок от Наташи и натягивая на себя захваченный в последний момент кафтан.

Она качнула головой.

— Я знаю, Алёша. Не настолько я пропащая, хоть и жалею пойманную рыбу. Зачем ты выращиваешь здесь дельфиниум, раз знаешь, что он ядовит?

Он замер, пряча взгляд. Наташа поняла, что случайно задела что-то личное в его душе.

— Прости, не отвечай. Я не хотела тебя расстраивать…

Он дернул плечом.

— Матушка его любит.

— Ты её нашел? — Она не смогла сдержать радости в голосе. Он нашел семью, которую искал все последние годы.

Наташа знала, что его забрали на псарню в восемь лет, не дав даже толком попрощаться с семьей. Его даже на похороны отца не пустили из Опричнины… Как и Громов, Алексей пытался найти своих родных. Все осложнялось тем, что они куда-то переехали после пожара, уничтожившего всю деревню.

Алексей отрицательно замотал головой. Не нашел… Наташа подошла к нему и просто обняла. Он ей в макушку признался: