Муртаг: Мир Эрагона - Кристофер Паолини

Муртаг выскользнул на дорогу и пристроился позади каравана, не делая попыток уклониться от облака пыли, поднятого вереницей мулов. Он натянул капюшон на лицо, опустил голову и перешел на хромающий шаг.

На ходу он репетировал свою ложь. Да, он Торнак, сын Терета, прибывший из Илирии, чтобы купить мечи, копья и щиты для людей своего господина. Его господин? Некий Бердок Марриссон, с честью служивший капитаном в армии Насуады и получивший в награду мелкий титул. Нет, у него нет рекомендательных писем. С какой стати? Да, у него есть аккредитив для оплаты покупок. Его лошадь? Стоит в конюшне трактира «Рогоз» к югу от Гилида.

И так далее, и тому подобное. Эта история не выдержала бы тщательной проверки, но Муртаг надеялся, что ее будет достаточно, чтобы избежать неприятностей, если те сами не станут его искать.

На полях вдоль дороги он видел следы битвы за Гилид — призраки прошлого кровопролития. Вон там, вдоль живой изгороди, скапливалась конница Империи, и даже сейчас виднелся голый круг земли, где лошади вытоптали грязь до твердости обожженного кирпича. На краю ближайшей канавы гнила половина разрушенной телеги, ее дерево почернело от колдовского огня. Дальше на восток находилось место, где эльфы прорвали оборонительные порядки армии и начали оттеснять их от Гилида.

Муртаг заставил себя перестать смотреть, но не мог перестать вспоминать. Должно быть, это было ужасно, подумал он. Оказаться пешим, когда над головой бьются драконы, а на твои позиции обрушиваются ряды эльфов… Вряд ли можно было представить ситуацию хуже.

Подходя ближе к Гилиду, он заметил одну странность. В полумиле впереди него отходила узкая боковая тропинка, тянувшаяся на запад к большому дубу на гребне холма. По меньшей мере треть путешественников сворачивала с дороги и шла к этому дубу, на который они подолгу смотрели, прежде чем развернуться и вернуться на дорогу.

Муртаг не мог понять, в чем дело. Рядом с дубом не было никаких прилавков. Никаких купцов или лудильщиков, предлагающих свои товары. Это было просто… дерево.

Он остановился у обочины и подождал, пока с ним не поравнялась повозка, запряженная волами. Человек, державший вожжи, был костлявым, загорелым дочерна, с зеленым стебельком травы, свисающим из уголка рта. Рядом с ним сидели двое мальчишек, которым на вид было не больше десяти или двенадцати лет.

— Прошу прощения, сосед, — сказал Муртаг, имитируя северный акцент. — Что там происходит у того дерева?

Фермер искоса взглянул на него и дернул стебелек губами. — Там похоронен дракон.

В животе у Муртага всё сжалось. — Дракон?

— Ага. И эльф тоже, если поверишь. — Двое мальчишек с любопытством выглядывали из-за фермера на Муртага, а волы мычали. — Эльфы сожгли тело дракона, а над его пеплом вырастили это дерево.

Затем повозка покатилась дальше, оставив Муртага стоять в одиночестве.

Тяжелым шагом он продолжил путь. Он больше не смотрел на дерево и старался не думать о нем. Но когда он достиг перекрестка, где тропа отходила от дороги, он пробормотал: — Мне жаль.

Он всё еще видел, как израненное тело Глаэдра падает с высоты, как пылающий метеор несется к кровавому месиву у подножия мира, а его крылья трепещут, как разорванные ветром флаги.

Разум Торна коснулся его разума, и дракон произнес: В их судьбе нет нашей вины.

Муртаг напрягся, вспомнив то чувство, когда Гальбаторикс вторгся в его разум и захватил над ним контроль. Король использовал его, чтобы убить Оромиса, а Торна — чтобы убить Глаэдра, хотя Глаэдр всё еще продолжал жить в своем Элдунари. Нет, но Гальбаторикс не добился бы успеха без нас. Не тогда. Не там.

От Торна пришло чувство неохотного согласия. Я бы хотел знать Глаэдра как друга, а не как врага.

А я — Оромиса. Возможно, у нас еще будет шанс наладить отношения с Глаэдром, если он когда-нибудь это позволит.

Память драконов так же долга и глубока, как корни гор. Он не простит нам убийство своего Всадника.

Полагаю, что нет. Муртаг вздохнул. Он не мог не завидовать Эрагону и Сапфире за то, что у них был шанс учиться у Оромиса и Глаэдра. Если бы только у нас были такие же возможности, кем бы мы могли стать? Бесполезный ход мыслей, и он это знал, но это чувство всё равно давило на него.

Мы стали сильными, — сказал Торн. Никто не выжил бы после того, через что прошли мы.

И это было правдой. Но несмотря на то, что Муртаг сказал Эсси, он верил, что некоторые раны, некоторые шрамы были слишком велики, чтобы их можно было преодолеть, и ничуть не делали человека сильнее. Скорее наоборот. По-настоящему тяжелая травма лишь оставляла тебя ослабленным, несовершенным, и большую ее часть исправить было невозможно.

Он оставил это чувство при себе. Он не хотел, чтобы Торн когда-либо подумал, будто он считает дракона безвозвратно сломленным. Если уж на то пошло, Муртаг считал, что у дракона больше шансов исцелиться, чем у него самого. По меркам как людей, так и драконов, Торн был едва ли больше детеныша, несмотря на то, как Гальбаторикс ускорил его физический рост. Он был молод, а молодость, как и магия, означала потенциал. Но Торну потребуется время на исцеление. Годы и годы, если не вся их жизнь.

Узор наших жизней закладывается так рано, подумал он. Если у него когда-нибудь будут дети — а эта мысль наполняла его глубочайшим трепетом, — он знал, что сделает всё от него зависящее, чтобы их первые годы были полны любви и радости. В таком случае, по крайней мере, у детей будут эти первые светлые воспоминания, которые поддержат их во времена тьмы. Какой лучший подарок может сделать родитель?

Мягко, словно тень, пришли слова, которые он скорее почувствовал, чем услышал: «…красивый мальчик. Какой сильный мальчик. Ты делаешь меня такой гордой». Голос матери, полузабытый, как она говорила ему в зале замка Морзана.

Шаги Муртага сбились. Тогда он по-настоящему оперся на посох и уставился на сеть трещин в голой земле, ожидая, пока схлынет волна эмоций. Было ли это горе, гнев, тоска по тому, чего у него никогда не было?.. Он не мог сказать.

Отбросив свои чувства, он продолжил путь. Это было всё, что он мог сделать.

***

В Гилиде не было настоящей городской стены, как в Кевноне или Драс-Леоне — в случае нападения предполагалось, что простолюдины укроются внутри