Муртаг: Мир Эрагона - Кристофер Паолини
Вода потекла по руслу, пока не достигла развилки. Затем, словно направляемая невидимой рукой, она свернула в правое ответвление вырытой им неглубокой канавки. И Муртаг почувствовал легкую — но соразмерную — затрату энергии. Он прервал заклинание.
Закупоривая бурдюк, он нахмурился.
Сколько таких «если» он сможет нанизать одно на другое в одном заклинании? И насколько близко он должен находиться к месту действия? Сможет ли он привязать условное заклинание к какому-нибудь предмету, например к драгоценному камню, и оставить его выполнять свою задачу? Как ловушку для врага или чтобы подать ему сигнал в случае определенного события? Возможностей было великое множество. Сможет ли он выстроить целое здание из таких «если», которое защитит Торна и его самого от любой мыслимой угрозы?
Все это требовало экспериментов.
По ту сторону затухшего костра Торн зашевелился и издал скулящий звук. Он спал, но сон его был тревожным. Как и всегда.
Встревоженный, Муртаг наблюдал за ним и потирал левое предплечье, словно стирая застарелую боль. Он вздохнул и посмотрел на огромную дугу звезд, раскинувшуюся по ночному небу, желая обрести мудрость, чтобы успокаивать и утешать, чтобы исцелять израненные души.
Если эта мысль и была молитвой, он не знал, кому молится. Боги гномов не были его богами, а суеверия простого люда не вызывали у него никакого отклика. Но он надеялся, что, возможно, кто-то или что-то услышит его мольбу. А если нет — если, как он подозревал, никто не ответит — тогда задача стать лучше лежит только на нем самом. Перспектива была пугающей до крайности, но в ней также таилось и утешение. Чего бы он ни добился — хорошего или дурного — он сможет по праву назвать это своим, не деля ни с кем заслуг. Если случайность определяла события его жизни, то он был хозяином своих ответов на эти вызовы, и никакой король или бог не мог посягнуть на это право.
Он убрал пергамент, перья и чернила, а затем лег на одеяло. Посмотрев на Торна, он решил дать дракону поспать, вместо того чтобы будить его для их еженощного ритуала. Торн нуждался в отдыхе после долгого дня полета, а истинное имя Торна Муртаг знал не хуже своего собственного. Оно было дорого ему так же, как и его собственное, и, как показал случай в ольховой роще, очередное его повторение не научит его ничему новому.
Завтра тоже будет день, — подумал Муртаг.
Слишком тихо, чтобы кто-то мог услышать, он произнес свое истинное имя, и волоски на затылке встали дыбом, а сердце забилось чаще от нахлынувшего осознания самого себя, сурового и бескомпромиссного.
Затем он плотнее укутался в одеяло и смотрел на пульсирующие угли, ожидая, пока сердцебиение замедлится и сон заберет его.
***
Муртаг спал, и сны его были тяжелыми.
Он снова переживал засаду и пленение в Тронжхайме. Связанный по рукам и ногам, он был вынужден скакать вместе с Близнецами по бескрайним милям темных туннелей, а затем через добрую половину Алагейзии — в Урубаен, к Гальбаториксу. Никогда еще он не чувствовал себя таким беспомощным…
Затем он сражался с Эрагоном на Пылающих Равнинах. Войска людей и гномов бились вокруг них, пока король гномов лежал мертвым в своих золотых доспехах посреди поля вечного пламени. И сожаление смешивалось с яростью.
Когда битва отступила из его разума, видение изменилось:
Насуада стоит перед ним. Насуада, такой, какой он впервые увидел ее в Тронжхайме. Молодая и еще не испытанная тяготами командования, еще не возвысившаяся до предводительницы варденов и не ставшая королевой, но все же высокая и царственная.
А он, в отличие от нее, узник в камере, запертый там варденами, пока они пытались определить, кому на самом деле принадлежит его верность.
Уже с того самого момента он восхищался ею, ибо видел, что ее решимость не уступает его собственной. И она проявила к нему доброту там, где не было места никакой доброте; она говорила с ним без предрассудков, движимая искренним желанием понять, что привело его и Эрагона к варденам. Она говорила с ним как с человеком, которым он был, а не с тем, кем его считали другие.
Затем ее образ изменился: платье сменилось на то, в котором она была, когда гораздо позже, по приказу Гальбаторикса, Муртаг похитил ее из лагеря варденов. Выражение неповиновения на ее лице рвало ему сердце. Под ним он видел ее страх, и чудовищная несправедливость происходящего ломала его.
Он видел ее прикованной к пепельному алтарю в Зале Провидицы, в древней камере под Урубаеном, где Гальбаторикс держал ее в плену. На ее платье появились пятна и прорехи, волосы растрепались, глаза стали безумными. Синяки уродовали ее руки. Но неповиновение ни разу не покинуло ее во время пыток, которые Гальбаторикс заставлял его причинять ей. И все равно она выказывала ему понимание.
И вот они вместе в заваленном обломками дворе перед цитаделью в Урубаене. Дым заволок небо, и пепел падал, как снег. Король мертв. Война выиграна. Насуада смотрит на него снизу вверх, всякое неповиновение исчезло, ее темные глаза огромны и уязвимы. И единственные слова, которые он смог из себя выдавить, были: «Мне жаль».
Их было недостаточно. Разве могло быть иначе?
***
Скворцы и сороки переругивались в верхушках ольхи, когда Муртаг проснулся. Лоб у него вспотел, подмышки тоже, а пульс бешено колотился, как у напуганной лошади.
Он сел и вытер лоб.
Солнце еще не взошло, а Торн всё еще спал.
На сердце было пусто. Было недолгое время после битвы за Тронжхайм, когда он был свободным человеком, а Насуада еще не была обременена обязанностями правительницы. Между ними только начала зарождаться возможность ухаживаний, когда вмешалась судьба. Если бы они смогли продолжить без помех…
Он покачал головой. Было бессмысленно рассуждать о том, «что, если бы» и «что могло бы быть». То, что было, — было, и удел живых — справляться с этим как можно лучше.
Но осознание этого ничуть не облегчало его боль.
Стараясь не шуметь, Муртаг встал, взял Заррок, лежавший рядом с одеялом, и отошел немного от лагеря.
Покрытая инеем трава хрустела под его сапогами — свежий, сухой звук.
Он стоял на просторе пустой лужайки. Грудь вперед, плечи расправлены, взгляд устремлен вперед, в будущее.
Вдохнув морозный воздух, он вытащил Заррок из красных ножен. В сером свете рассвета лезвие меча казалось заточенным осколком переливающегося