Муртаг: Мир Эрагона - Кристофер Паолини

Что такое, по-твоему, магия? — спросил он Торна.

Потенциал.

Когда ему надоедало думать о магии, Муртаг занимал себя сочинением стихов в манере двора Гальбаторикса, в форме, известной как «Аттенрак» — в честь ее создателя, Аттена Рыжего, мелкого графа с далекого юга, что близ города Ароуз.

Муртаг никогда не был склонен к научным занятиям. В детстве он играл роль послушного ученика, но не испытывал особого интереса к математике, логике или астрономии. История представляла собой тщательно выверенный отчет, одобренный Гальбаториксом, повторяющийся цикл самовосхваления, который наскучил ему еще при первом прочтении. Он выучил буквы и практиковался в чтении, но книги, которые могли бы его заинтересовать, были заперты в великом хранилище Гальбаторикса, запрещенные для всех, кроме самого короля.

Муртага всегда больше тянуло к физической активности: спарринги, танцы, скалолазание, охота. Они очищали его разум, дарили чувство благополучия и выполненного долга и, что самое главное, чувство контроля.

И все же теперь, в пустой глуши, где не на что было смотреть, кроме неба и земли, и где безбрежная, опасная тишина постоянно подталкивала его к рефлексии, он нашел новое удовольствие в выстраивании слов по правилам Аттенрака. Это был странный опыт, но он упорствовал, сбитый с толку и заинтригованный тем удовлетворением, которое приносил ему этот процесс.

Поскольку писать пером на пергаменте во время полета на Торне было слишком сложно, он произносил слова вслух и старался удержать их в памяти.

Это было нелегко. Иногда он забывал то, что уже сочинил, и это расстраивало. В других случаях он не мог подобрать нужное слово — даже когда знал, что оно существует, — и это тоже злило. Самым трудным было придать словам красивую форму, при этом выразив именно то, что он хотел сказать.

Говоря медленно, чтобы избежать ошибок, он продекламировал свою последнюю строфу:

Орел парит, орел охотится, владыка поднебесный.

Воробушки снуют, сбиваясь в стайки, без венца на голове.

Извечный спор: толпа на одного.

Но в равном бое верх одержит лишь орел.

Измученный, в бою неравном, падет и государь.

Летишь ли так, как велено, или один летишь,

Конец у всех один. Озноб и холод,

Объятья смерти снимут все тревоги.

А драконы сожрут их всех, — сказал Торн.

Мрачный Муртаг почесал шею и уставился на горизонт. Он бы хотел, чтобы Торн мог сожрать всё живое, если бы в этом возникла необходимость. Но это все равно не спасло бы ни одного из них от предначертанного им конца, ибо удел всего сущего — умереть и быть забытым. Даже драконов.

***

В тот вечер они разбили лагерь в поле у ольховой рощи. Муртаг предпочел бы укрытие среди деревьев — он ненавидел спать на открытом месте, — но, как и всегда в вопросах выбора места для стоянки, он уступил Торну.

Ольхи росли вдоль берегов небольшого ручья, вытекавшего из Дю Вельденвардена, что находился в нескольких лигах отсюда. Пока он ждал, когда костер разгорится в полную силу, Муртаг пошел наполнить их бурдюки с водой.

Белая кора ольхи, казалось, почти светилась в угасающем свете, а под сводчатыми ветвями было прохладно, тихо и благоговейно. Листья уже начали становиться красно-золотыми, и запах росистого мха освежал воздух.

Муртаг опустился на колени у журчащего ручья. Холодная вода струилась по его запястьям, пока он погружал в нее бурдюки один за другим. Наполненные, они стали тяжелыми, неудобными и скользкими. Изначально Муртаг взял с собой только два, но обнаружил, что полеты вызывают у него необъяснимую жажду, поэтому он купил еще три у охотника в горах Спайна.

Когда он поднял бурдюки, ремень на одном из них порвался, и бурдюк упал на землю.

— Барзул, — выругался он по-гномьи.

Он попытался поднять бурдюк, но тот все время выскальзывал у него из рук, а четыре других постоянно выводили его из равновесия.

Не задумываясь, он крикнул: — Торн! Можешь помочь? Я не могу унести их все!

От края рощи донеслось сопение. Он оглянулся и увидел Торна, присевшего перед деревьями; дракон принюхивался и водил головой из стороны в сторону.

Муртаг сразу понял, в чем проблема. Места между ольхами было достаточно, чтобы Торн мог протиснуться — к ручью вела звериная тропа, — но лишь едва. Пространство было слишком тесным, чтобы дракон мог расправить крылья, поднять голову или легко развернуться.

— Тебе не обязательно… —

Слова застряли у него в горле, когда Торн сделал шаг вперед. Затем еще один. В Муртаге начала зарождаться надежда.

Порыв ветра зашумел в ветвях над головой Торна. Деревья скрипели и стонали, издавая жуткие жалобные звуки; роща, казалось, ожила с враждебным намерением. Торн съежился, и его верхняя губа дернулась, обнажив клыки. Все еще рыча, он отступил к краю ольховой рощи и осел на задние лапы.

Странная смесь грусти и гнева вытеснила надежду Муртага. Он стиснул челюсти и перехватил бурдюки.

Торн вытянул левую переднюю лапу под деревья, потянувшись к нему с выпущенными когтями. Подай их сюда. Я отнесу их назад.

— Все в порядке, — сказал он, не отрывая взгляда от бурдюков. — Я справлюсь. Иди. Я сейчас буду.

Торн зарычал, но в этом звуке слышались жалобные нотки. Мгновение спустя он повернулся и тяжелой походкой пополз обратно в их лагерь.

У Муртага перехватило дыхание. Он не обратил на это внимания и вывернул правую руку так, чтобы ухватиться за горлышко упавшего бурдюка.

Затем он побрел вон из рощи.

***

Огонь погас, оставив после себя лишь горстку тлеющих углей.

Муртаг смотрел на светящиеся рубины костра и мысленно сравнивал их с тем камнем, который нашел Саррос.

Он почесал болевшее предплечье. Он был утомлен сильнее обычного. Волнения в Кевноне и последующий перелет взяли свое.

Он достал из седельных сумок кожаную папку, в которой хранились перья, пергамент и флакончик чернил из дубовых орешков. Взяв кусок пергамента, наполовину исписанный его прямым почерком, он аккуратно вывел строки, сочиненные ранее.

Результат его не удовлетворил; ему казалось, что он мог бы написать лучше.

Ожидая, пока высохнут чернила, он провел пальцем узкую борозду на земле. Затем, начиная от одного конца, сделал разветвление налево и направо.

Он склонил голову, изучая получившийся узор.

Во время тех часов, что он посвятил размышлениям о магии, он начал обдумывать возможности заклинаний с условием «если». Он верил, что в них кроется гораздо больший потенциал, чем принято считать.

Он коснулся точки, где расходились борозды, и прошептал: — Ильф адурна фитрен, свинг раэхта. — Что в грубом переводе означало: