Исповедь смертного греха 4 - Макс Вальтер
* * *
Сначала пришли голоса.
Они звучали отовсюду и ниоткуда, тихие, неразборчивые, как будто несколько человек говорили одновременно за где-то стеной. Я стоял в темноте, и от неё веяло теплом, она обволакивала, не давала двинуться. Потом сквозь неё пробились проблески света. Робкие, короткие, они вспыхивали на самом краю зрения и гасли, не оставляя после себя ничего.
Голоса становились громче. Я разбирал обрывки слов, но не мог сложить их в предложения. А потом среди этого шума прорезался голос Карины.
Она кричала что-то издалека, и от этого крика у меня внутри всё сжалось. Я рванулся вперёд, и тьма вдруг разошлась, словно занавес. Карина бежала по каменистой равнине, петляя между валунами. Её волосы растрепались, куртка хлопала на ветру, в руках дёргался «Шквал». Я не сразу понял, что она стреляет. Бьёт короткими очередями, не оборачиваясь, а вспышки выстрелов разрывают серый сумрак.
И я побежал за ней. Окликнул её по имени, и мой крик ушёл в пустоту, чтобы вернуться эхом. Она не остановилась и даже не обернулась, словно не услышала. Я бежал изо всех сил, но земля под ногами вдруг стала вязкой, как грязь, и каждый шаг давался с трудом. Карина удалялась, таяла впереди, а я не мог её догнать.
Я обернулся.
За нами гналась толпа белых людей. Они выходили из темноты молча, без единого звука. Десятки, сотни, может, и тысячи. Их лица ничего не выражали, глаза казались мутными, как у варёной рыбы. Они не бежали, но расстояние между нами неумолимо сокращалось. Страх поднялся откуда-то из живота и затопил всё тело. Я снова повернулся к Карине, чтобы позвать её, предупредить.
Она стояла прямо передо мной. Такая красивая и желанная. Совсем близко. Я видел каждую родинку на её щеке, каждую ресницу. А потом оно побелело. Медленно, от подбородка к вискам, краска уходила, оставляя гладкую белую поверхность. Глаза растворились в белизне и последнее, что я в них увидел, — это печаль. Она потянулась ко мне, беззвучно открывая рот, будто хотела что-то сказать, но не могла.
Я отшатнулся и проснулся.
* * *
В салоне было тихо и тепло. Двигатель всё так же мерно тарахтел. Вместо Сани на дежурство уже заступил Мишка. Он тоже что-то рассматривал на визоре, и его губы беззвучно шевелились.
Приятель заметил, что я проснулся. Он посмотрел на меня и улыбнулся.
— Ты чего не спишь? — спросил он вполголоса.
— Кошмар приснился, — ответил я, но вдаваться в подробности не стал.
Мишка хмыкнул и снова уткнулся в свою голограмму.
— А я вот документы разбираю, которые Дашка скинула. Пока не сплю, решил глянуть, что там.
Я поймал себя на мысли, что в текущих событиях совсем забыл о задании. Крот, архивы… Весь этот ворох данных, ради которого мы и получили допуск. Теперь он казался чем-то далёким, почти нереальным, как будто с тех пор прошёл не день, а неделя. Стало немного стыдно.
— Есть что-нибудь интересное? — спросил я.
— Есть кое-что.
Мишка развернул голограф, и перед глазами поплыли строчки данных. Внешняя связь, логи, временные метки. Он указал на один из блоков.
— Вот эти вызовы весьма любопытны.
— Чем?
Он помедлил, подбирая слова.
— Они никому не адресованы.
— Как это? Так разве бывает? — нахмурился я.
— Бывает, если не хочешь засветить адресата. Сообщения уходят на накопитель врат, а там их забирают из абонентского ящика по требованию. Одноразовый пароль и никаких следов.
Я задумчиво потёр подбородок.
— Чьи это сообщения? Кто отправлял?
Мишка несколько секунд смотрел на меня, потом нехотя ответил:
— Карина.
— Уверен? — Я повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза.
Он пожал плечами.
— Точнее скажет Дашка. Но данные отправки указывают на её ай-ди.
— А можно увидеть, что именно было в этих сообщениях?
Мишка снова пожал плечами, но промолчал.
Я откинулся в кресле и задумался.
Карина. Я принялся перебирать в памяти всё, что с ней связано. Первая встреча на Монолите, тот самый спарринг, когда она уложила меня за несколько секунд. Потом тренировки, разговоры, ночные посиделки на плацу, когда мы могли молчать часами, и это молчание не тяготило. Она всегда держалась особняком, даже среди своих. В бой шла яростно, но вне боя оставалась спокойной, почти холодной. Я помнил, как она улыбалась уголком губ, особенно когда я злился после её побед. Помнил, как она впервые заговорила со мной не о тренировках, а о том, что будет после выпуска. Спросила, верю ли я, что нам дадут свободу. Тогда я отшутился. Теперь вспоминаю этот вопрос и понимаю, что она не шутила.
Были ли в её поведении странности? Да. Но у каждого курсанта на Монолите были свои странности. Карина на их фоне выглядела скорее замкнутой, чем подозрительной. Она редко делилась мыслями, никогда не жаловалась, не обсуждала командование. Но и в этом не было ничего необычного. Замкнутых там тоже хватало.
И всё же сообщения. Никому не адресованные, спрятанные в накопители врат. Так не переписываются с друзьями, а скорее общаются, когда есть что скрывать.
А вдруг Карина и есть тот самый крот? Что, если всё это время она играла роль, а сама сливала данные на сторону?
Я прикрыл глаза и снова увидел её лицо из сна. Белое, пустое, чужое…
Мысль о том, что Карина могла предать всех нас, вонзилась куда-то под рёбра. Я не хотел в это верить, но и отмахнуться уже не мог.
Мишка свернул голограф и потянулся.
— Ты как, заступаешь или ещё поспишь?
— Заступаю.
Он немного повозился в кресле, откинул спинку и вскоре засопел. Я остался в темноте один. Двигатель всё так же мерно тарахтел, за окном стояла непроглядная ночь. Мысли лезли в голову одна за другой, и почти все они крутились вокруг Карины.
И этот чёртов сгоревший вездеход всё не давал мне покоя. Я снова и снова прокручивал в голове остов, оплавленную батарею, выгоревшее пятно на камне. В этом не было логики. Карина не могла просто так уничтожить собственный транспорт. Зачем? Чтобы не достался белым? Но белые, насколько мы видели, не пользовались техникой. Они шли пешком.
А потом я подумал о том, как