Муртаг: Мир Эрагона - Кристофер Паолини

***

Каркнула ворона.

Была ночь. Глубокая или раннее утро — он не мог определить. Камни под ним были холодными и сырыми. С другой стороны подземелья доносилось размеренное дыхание Увека.

Муртаг смотрел в пустоту. Перед его глазами вырисовывались световые узоры: переливчатое зрелище хаотичных орнаментов, оранжевых, красных и пульсирующих синих цветов такой чистоты, какую редко встретишь в природе.

Он не мог уснуть. Он пытался сочинить стихотворение, чтобы успокоить разум, но слова ускользали от него. Даже сама суть поэзии была ему сейчас неподвластна. То, чему он не мог дать имени, он не мог и описать, и всё казалось безнадежным.

Снова каркнула ворона.

***

Двое сектантов держали его, пока третий вливал ему в рот жидкую кашицу. Он давился и пытался выплюнуть ее, но они зажимали ему нос, пока он не сглатывал. Кашица обжигала горло, как бренди.

***

Его глаза распахнулись в ужасе, когда по камням прямо перед ним пробежал блестящий черный паук. Он закричал и попытался отползти, но из-за боли руки подогнулись, и он рухнул на бок.

Паук скрылся в трещине в стене. Он не отрывал взгляда от узкой щели, убежденный, что в любой момент оттуда хлынут десятки, нет, сотни других пауков. От каждого прикосновения собственной одежды ему казалось, что по его телу ползают насекомые. Однажды капля конденсата упала с потолка ему на затылок, и он принялся чесаться и царапать себя так яростно, словно хотел содрать кожу.

Когда он наконец закрыл глаза, пауки заполонили его сны наяву. Пауки с черными и с белыми тельцами, и ему чудилось, будто Насуада шепчет ему на ухо, призывая сдаться. Он повернул голову и увидел ее рядом с собой, но затем ее лицо расплавилось, превратившись в лицо Гальбаторикса, и король хищно, по-лисьи улыбнулся.

Муртаг закричал.

***

Находясь на грани агонии, Муртаг почувствовал в разуме какой-то щелчок, и его захлестнул поток эмоций. Даже в своем полубессознательном состоянии он распознал ощущение мыслей Торна и вцепился в них, как утопающий хватается за проплывающую ветку.

Образы двора проплывали перед глазами Муртага; было трудно разобрать, какая часть его находится в подземелье под храмом, а какая — наверху, лежа на каменных плитах. Торн испытывал боль, равную его собственной, и каким-то образом сила их общего мучения преодолела подавляющее действие воргетана и Дыхания.

От Торна пришло узнавание, а с ним — облегчение и привязанность. А еще сожаление и растерянность, ибо всё застилала мутная пелена…

***

Еще дважды Муртаг видел Алин, стоящую у двери камеры. Женщина казалась всё более встревоженной и говорила с ним голосом, который звучал так, словно доносился из глубины огромного туннеля…

Она приносила ему еду. Это он помнил. Настоящую еду, и он был благодарен за возможность поесть что-то, кроме той похлебки, которую в него впихивали сектанты. Но, настоящая или нет, еда всё так же обжигала язык ненавистным привкусом бренди.

***

Бахель низко склонилась над Муртагом; ее искаженное, наполовину скрытое маской лицо было покрыто кричащей позолотой от света медной жаровни. Он чувствовал запах пота на ее коже и жар ее дыхания.

— Ты будешь служить мне, а через меня — Азлагуру, — прошептала она. — Если я не могу добиться покорности с твоих собственных губ, я добьюсь ее иными путями. В конце концов ты преклонишься передо мной, сын мой, и будешь исполнять мою волю в эти последние дни.

— Никогда, — прохрипел Муртаг.

— Никто не создан для слова никогда. Даже Азлагур. Мы — создания перемен. Так меняйся же, Цареубийца. Меняйся. Преобразись!

Ведьма воздела руки, и ее драконья аура усилилась настолько, что ему показалось, будто он смотрит в глаза огромному, огненному чудовищу. Она выкрикнула что-то не своим голосом, и он почувствовал, как вокруг него закружились потоки магии. Ее рука резко опустилась. Она разбила флакон о пол, и липкое облако Дыхания окутало его. Затем ее когти вонзились в его истерзанную плоть с новой первобытной жестокостью, и Муртаг закричал с такой силой, что сорвал голос и горло наполнилось кровью.

Глазами Торна он увидел, как тяжеловесный Грив взмахнул железным бичом, и дракон взревел, отражая его муки.

Верх и низ потеряли всякий смысл. Разум и логика покинули Муртага — и Торна тоже, — оставив лишь чувства, и то, что они чувствовали, было невыносимо.

То, что не могло продолжаться… оборвалось.

Муртаг сломался. Он чувствовал это, он знал это, но в тот миг ему было всё равно. Он хотел только одного: чтобы боль прекратилась. Он не мог присягнуть Бахель, это было выше его сил, но он больше не мог продолжать сражаться.

И он остановился.

Он сдался, и его разум отступил от ужасов реальности, а вокруг него сформировалась странная скорлупа пассивности, заглушающая эмоции, притупляющая мысли. То, кем он был, сжалось до размеров едва заметной точки.

Он чувствовал торжество, исходящее от Бахель. Но ему было всё равно. Это не имело значения.

Ничто не имело. Главное, что боль прекратилась.

И она действительно прекратилась. Потому что Торн тоже сдался, и они оба лежали на своих местах — скованные и закованные в цепи — и ждали, когда им скажут, что делать.

Муртаг стоял неподвижно перед устланным шкурами троном Бахель с высокой спинкой. Сверху, отзываясь эхом от камней скрытого в тенях потолка, доносились шорохи и приглушенное карканье спрятавшихся ворон: неизменный аккомпанемент происходящему внизу.

Муртаг смотрел невидящим взглядом, пока сектанты снимали с него одежду. Все его раны были исцелены; там, где Бахель подвергала его пыткам, кожа снова стала гладкой и ровной.

Со своего возвышения ведьма наблюдала за ним бесстрастным взглядом поверх края помятого медного кубка. Грив стоял рядом с ней с каменным лицом.

— Повернись кругом, сын мой, — сказала она.

Он повернулся.

Посреди залы сидел Торн: крылья сложены, плечи напряженно вздернуты. Его чешуйчатые лапы не сковывали кандалы, и всё же он не шевелился.

— Остановись.

Муртаг замер спиной к Бахель, не отрывая взгляда от бледных лучей солнечного света, пробивающихся по краям далекого дверного проема. Мозаичный пол холодил ступни. Он поежился, но это был лишь рефлекс; ни одна мысль не сопровождала это движение.

— Весьма неприглядный шрам лежит на нем, Грив.

— Воистину так, Говорящая.

— Размышляю я, не стоит ли