Муртаг: Мир Эрагона - Кристофер Паолини

В ответ на него уставились тусклые, безжизненные глаза дракона, и Муртаг почувствовал легкое касание его разума. На мгновение он заглянул в темный, погруженный во мрак ландшафт мыслей, где не светилось ни единой искры надежды, а серая мгла надвигалась со всех сторон.

***

Увек говорил: —…Муртаг-человек… Ты слышишь меня, Муртаг-человек?… Моргни, если понимаешь слова.

Муртаг попытался перекатиться на бок, но мышцы отказались повиноваться. Он бессильно откинулся к стене, закрыв глаза, и издал звук, полный поражения. Одной рукой он слабо взмахнул в сторону ургала.

Увек удовлетворенно крякнул. Сквозь полуприкрытые веки Муртаг видел, как он присел на корточки у решетки его камеры. — Ты силен, Муртаг-человек. Сильнее большинства безрогих.

— …Всадник. — Слово вырвалось хрипом из саднящего горла.

— Хрмм. И не только это. Сила идет отсюда. — Увек постучал себя по виску. — И отсюда. — Он постучал в центр груди.

Внезапный кашель заставил Муртага вскрикнуть, когда боль пронзила бок. Казалось, у него сломано ребро, или вроде того. Он сделал неглубокий вдох. — Что… ты знаешь… об… Азлагуре?

Темная туча легла на лицо Увека, а мышцы на предплечьях напряглись и вздулись буграми. — Только то, что Драумары поклоняются этому. Никогда не слышал этого имени до Нал Горгота, но думаю… Нет, я не знаю, что и думать. Бахель безумна, но это не значит, что ее сила выдумана. Нет.

— …нет. — Муртаг поморщился, натягивая плащ на грудь. Камни под ним казались невыносимо холодными. — Мне всё снятся… снятся…

Силы покинули его, а с ними и голос. Усилием воли он заставил себя продолжить. — О черном солнце с черным драконом… думаю… это как-то… связано с… Азлагуром.

Тени в глубоких морщинах на лице Увека сгустились. — Вот как? Я тоже вижу черное солнце, Муртаг-человек. Каждую ночь оно тревожит мой сон. Хрмм. Знаешь, как по мнению ургалгра придет конец света?

— …как?

Увек обнажил зубы. — Великий дракон Гогвог поднимется из океана и пожрет солнце, и звезды, и луну, а затем изжарит весь мир в своем пламени. Скверные настанут времена для ургалгра. Да и для безрогих тоже.

Едва заметная улыбка тронула губы Муртага. — Пожалуй… что так.

— Это напоминает мне черное солнце. — Ургал повел плечами. — И меня это тревожит, Муртаг-человек. Это дурное место, я думаю. Очень дурное.

Муртаг не мог с ним не согласиться. Глаза его закрылись, и он почувствовал, что вот-вот провалится в забытье.

Голос Увека вытянул его обратно в реальность. — Плохо засыпать, когда ты так изранен, Муртаг-человек. Я знаю. Закроешь глаза — и можешь больше не проснуться. Такое бывает.

— Не могу… не спать… — пробормотал Муртаг.

Ургал тяжело вздохнул. — Тогда я расскажу тебе историю. Хрмм. Расскажу, как Драумары меня поймали. Хочешь послушать?

— …да.

— Хорошо. Держи глаза открытыми, Муртаг-человек. История такова… Четырнадцать зим. Четырнадцать зим я сидел на вершине горы. Я думал. Я видел сны. Я слушал. Птиц и зверей, маленьких пчел, собирающих нектар с весенних цветов, — я слушал их, Муртаг-человек. Они многому научили меня о мире, и я думал, что начал понимать, но… Тьфу! — Он дернул себя за кончики рогов, и его тяжелые губы скривились от отвращения. — Ничего не понял. Я был тогда глупцом, но не осознавал этого. Я покинул клан, потому что считал, что лучше быть одному. Только так я мог учиться, не отвлекаясь. Только так мог помогать ургалгра, не отдавая предпочтения тому или иному клану. Только так мог стоять в стороне.

Увек постучал толстым желтым ногтем по железной решетке перед собой. — Чем старше становлюсь, Муртаг-человек, тем больше убеждаюсь: быть мудрым — значит понимать, сколько еще неизвестно. Слишком легко обмануться мыслью, будто нам ведом узор вещей, но мир, он как песок, гонимый ветром. Слишком много зхар. Слишком много случайностей. Хрмм… Два года назад ко мне пришли из клана Врекна, рассказали о безрогих, которые устраивают на них набеги, угоняют пленников, убивают воинов. Они просили помощи, но я не пожелал спуститься с горы и отослал их прочь. Несколько лун спустя с той же просьбой пришли из клана Тулкарвок. Говорили, у тех безрогих странная магия, против которой им не устоять. Говорили, они оставляют амулеты из птичьих черепов. Говорили, они увели их баранов и сожгли хижины. И всё равно я не спустился с горы. Слишком горд я был, слишком, слишком горд.

Повисло задумчивое молчание; Увек теребил свой пояс, а Муртаг всё глубже проваливался в сон, убаюканный тишиной их камер.

Затем ургал снова заговорил: — Две луны назад Драумары пришли к моей хижине. Сказали, чтобы я шел с ними. Я сказал: нет. Они сказали: да, так что мы сошлись в бою, Муртаг-человек. Но их было слишком много, а я был один. Нет, не совсем один. Зря я так. Там была ворона. Она прилетала ко мне каждый день, и я разговаривал с ней. Она слушала, а я давал ей семена. Двенадцать лет, Муртаг-человек, она прилетала ко мне. Я назвал ее Киску. Она пыталась мне помочь, нападала на Драумаров. — Увек издал глубокий, рокочущий звук, похожий на камнепад. — Но Драумары ее убили. Тот самый, Грив, швырнул в Киску камень и попал. Скверное это дело, Муртаг-человек. Ворона — не чета ворону. Ворона приносит жизнь, удачу и вести издалека. — Увек покачался на месте, и его рога звякнули о прутья решетки. — Драумары поймали меня, Муртаг-человек, как кролика в силок, и притащили сюда, и вот я здесь, пока сны сводят меня с ума. — Ургал поскреб подбородок. — Вот и вся история, Муртаг-человек. Теперь ты знаешь, какой я дурак и как попался. Хрмм. Неправильно было жить особняком. Я не мог помочь кланам, а кланы не могли помочь мне. — Он покачал головой. — Правильнее найти способ быть ближе к тем, кто тебе дорог, даже если это не всегда легко. Пчелы это знают. Волки это знают. Теперь и я это знаю.

***

Бахель теряла терпение, и ее методы становились всё более изощренными и жестокими.

Муртаг знал свои пределы, и сейчас он находился на самом краю. Его обереги были истощены — по крайней мере те, что могли защитить от физического урона, — тело ослабло, а разум застилала мутная пелена. Временами ему казалось, что ведьма крепко держит его сознание в своей власти. В другие моменты — что ему всё еще удается уклоняться от ее въедливых ментальных атак. Но чаще он уже не мог разобрать, свободен ли он еще или нет, и страшился, что его мысли больше ему не принадлежат.

Когда он терял способность реагировать так, как