Главная тайная истина мира - Дэвид Гребер
Важность этого момента можно оценить, рассмотрев, что происходит, если его постоянно не держать в голове. Позвольте мне обратиться здесь к автору, чья позиция на самом деле довольно близка к моей. В книге под названием «Космополитизм» литературовед Вальтер Миньоло прекрасно показывает, в какой степени космополитизм Канта или дискурс ООН о правах человека развивались в контексте завоеваний и империализма; затем он ссылается на призывы сапатистов к демократии, чтобы опровергнуть аргумент Славоя Жижека о том, что левые должны смягчить свою критику евроцентризма, чтобы принять демократию как «истинное европейское наследие, начиная с Древней Греции» [75]. Миньоло пишет:
Cапатисты используют слово «демократия», хотя для них оно имеет иное значение, чем для мексиканского правительства. Они концептуализируют демократию не в терминах европейской политической философии, а в терминах социальной организации майя, основанной на взаимности, общинных (а не индивидуальных) ценностях, ценности мудрости, а не эпистемологии, и так далее… У сапатистов нет иного выбора, кроме как использовать слово, навязанное политической гегемонией, хотя это использование не означает подчинения его монологической интерпретации. Как только сапатисты выделяют демократию, она становится связующим звеном, через которое должны найти общий язык либеральные концепции демократии и коренные концепции взаимности и социальной организации сообщества ради общего блага[76].
Это хорошая идея. Миньоло называет ее «пограничным мышлением». Он предлагает ее в качестве модели для формирования здорового «критического космополитизма» в противовес евроцентристскому варианту, представленному Кантом или Жижеком. Но проблема, как мне кажется, в том, что, поступая таким образом, сам Миньоло в итоге попадает в ловушку менее амбициозной версии того самого эссенциалистского дискурса, от которого пытается уйти.
Прежде всего, утверждение о том, что «у сапатистов нет иного выбора, кроме как использовать слово „демократия“», просто не соответствует действительности. Разумеется, у них есть выбор. Другие группы индигенных народов взяли на вооружение совершенно другие слова. Движение аймара в Боливии[77], если взять один довольно случайный пример[78], решило полностью отвергнуть слово «демократия», мотивируя это тем, что в историческом опыте их народа это слово использовалось только для обозначения систем, навязанных им с помощью насилия. Поэтому они считают, что их собственные традиции эгалитарного принятия решений не имеют ничего общего с демократией. Решение сапатистов принять этот термин, как мне кажется, было прежде всего продиктовано стремлением отвергнуть всё, что пахло политикой идентичности, и обратиться к потенциальным союзникам, как в Мексике, так и за ее пределами, среди тех, кто заинтересован в более широком обсуждении форм самоорганизации, – подобно тому, как сапатисты же стремились начать дискуссию и переосмысление значения слова «революция». Во-вторых, подход Миньоло не слишком отличается от Леви-Брюля и в итоге приводит к очередному сравнению яблок и апельсинов. Он противопоставляет западную теорию практике коренных народов. На самом деле сапатизм – это не просто эманация традиционных практик майя: его истоки следует искать в длительном столкновении между этими практиками и, среди прочего, идеями местных интеллектуалов майя (многие из которых, вероятно, имели представление о работах Канта), теологов освобождения (черпавших вдохновение в пророческих текстах, написанных в Древней Палестине) и метисских революционеров (черпавших вдохновение в трудах председателя Мао, жившего в Китае). Демократия, в свою очередь, не возникла из чьего-либо дискурса. Получается, что, принимая западную традицию в качестве отправной точки – даже в целях критики, – такие авторы, как Миньоло, неизбежно попадают в ее ловушку.
В реальности «слово, навязанное политической гегемонией» в данном случае само по себе является хрупким компромиссом. Будь это не так, нам бы не приходилось использовать греческое слово, придуманное для описания формы коллективного самоуправления, применительно к представительным республикам. Именно этим противоречием и воспользовались сапатисты. На самом деле, избавиться от него, похоже, невозможно. Либеральные теоретики время от времени проявляют желание окончательно отбросить афинскую демократию, объявить ее неактуальной и покончить с ней, но с идеологической точки зрения такой шаг был бы просто недопустим [79]. В конце концов, без Афин невозможно было бы утверждать, что «западная традиция» несет в себе нечто изначально демократическое. Нам пришлось бы прослеживать истоки наших политических идеалов до тоталитарных размышлений Платона либо, возможно, признать, что на самом деле не существует никакого «Запада». Фактически либеральные теоретики загнали себя в угол. Очевидно, что сапатисты – далеко не первые революционеры, которые обратили внимание на это противоречие; но на этот раз их действия нашли необычайно мощный отклик – отчасти потому, что наступил момент глубокого кризиса государства.
Невозможный брак
Я полагаю, что это не просто языковое противоречие. Оно отражает нечто более глубокое. Последние двести лет демократы пытаются соединить идеалы народного самоуправления и принудительный аппарат государства. В конечном итоге этот проект просто нежизнеспособен. Природа государств такова, что они никогда не смогут быть по-настоящему демократизированы. В конце концов, они суть не что иное, как способы организации насилия. Американские федералисты рассуждали вполне реалистично, когда утверждали, что демократия несовместима с обществом, основанным на неравном распределении богатства; ведь для защиты богатства нужен аппарат принуждения, чтобы сдерживать ту самую «толпу», которой демократия дала бы власть. В этом смысле Афины – уникальный случай, поскольку они были, по сути, переходным явлением: там, безусловно, существовало неравенство богатства и даже, возможно, правящий класс, но практически отсутствовал формальный аппарат принуждения. Поэтому среди ученых нет единого мнения о том, можно ли вообще считать Афины государством.
Именно когда речь заходит о проблеме монополии современного государства на принудительную силу, всякая видимость демократии распадается на множество противоречий. Например: хотя современные элиты в значительной степени отказались от
Ознакомительная версия. Доступно 21 из 103 стр.