Главная тайная истина мира - Дэвид Гребер

Большая часть получившегося сборника состоит из рассуждений о том, в чем же на самом деле мог заключаться этот прорыв. К. Ламберг-Карловски утверждал, что ключевым моментом стало первое появление понятий свободы и равенства в Древней Месопотамии, в царских доктринах, которые регламентировали общественный договор между правителями отдельных городов-государств и их подданными, – явление, которое он называет «прорывом» и которое, по мнению большинства авторов сборника, следует рассматривать как «путь к западной демократии» [69]. На самом деле главной темой дискуссии вскоре стало распределение заслуг. Мейсон Хаммонд в статье «Индоевропейские истоки концепции демократического общества» утверждал, что понятия демократии «пришли в Грецию не в результате контактов с Ближним Востоком или Месопотамией – где равенство и справедливость были даром правителя, – а проистекали из индоевропейской концепции социальной организации, в которой суверенитет, можно сказать, принадлежал не вождю, а совету старейшин и собранию вооруженных мужчин»[70]. Гордон Уилли, с другой стороны, считает, что стремление к демократии проистекает из свободного рынка, который, по его мнению, был более развит в Месопотамии, чем в Китае, и практически отсутствовал в царствах майя, где правители властвовали по божественному праву «и нет никаких свидетельств существования какой-либо сдерживающей силы в рамках вождества или государства, которая могла бы сдерживать его»[71]. Линда Шеле, ведущий специалист по классической культуре майя, соглашается с этим, добавляя, что этот шаманский космос «до сих пор жив и функционирует» в «современных общинах майя» [72]. Другие ученые пытаются высказаться в защиту регионов древнего мира, которые изучают: Египта, Израиля, Хараппской цивилизации.

Порой эти аргументы выглядят почти как пародия на логику, которую я критикую у историков: речь прежде всего идет о том подходе, который предполагает, что если для чего-то нет прямых доказательств, то это можно рассматривать так, будто этого и не существует. Такой подход кажется особенно неуместным при изучении ранней древности – огромного пространства, в котором археология и лингвистика в лучшем случае могут открыть лишь несколько крошечных окошек. Например: тот факт, что «примитивные кельты и германцы» собирались на общинных собраниях, сам по себе не доказывает, что общинные собрания имеют индоевропейское происхождение, – если, конечно, нельзя доказать, что общества без государства, говорившие в то время на неиндоевропейских языках, таких собраний не проводили. На самом деле этот аргумент кажется почти закольцованным, поскольку под словом «примитивные» автор, по-видимому, подразумевает «безгосударственные» или «относительно эгалитарные», а такие общества почти по определению не могут управляться автократически, независимо от того, на каком языке говорят люди. Точно так же, характеризуя классическую цивилизацию майя как лишенную каких-либо «сдерживающих институтов» (Уилли описывает даже кровожадных ацтеков как менее авторитарных благодаря их более развитым рынкам), ни один из авторов, похоже, не задается вопросом, как могли бы выглядеть Древний Рим или средневековая Англия, если бы их пришлось реконструировать исключительно по руинам зданий и законам, высеченным в камне.

На самом деле, если моя точка зрения верна, то эти авторы ищут истоки демократии именно там, где шанс их найти минимален: в прокламациях государств, которые во многом подавляли местные формы самоуправления и коллективного обсуждения, а также в литературно-философских традициях, оправдывавших их действия. (Это, по крайней мере, помогло бы объяснить, почему в Италии, Греции и Индии «суверенные ассамблеи» (sovereign assemblies) появляются в начале письменной истории и быстро исчезают впоследствии.) Судьба майя здесь поучительна. Где-то в конце I тысячелетия классическая цивилизация майя рухнула. Археологи спорят о причинах – вероятно, будут спорить всегда, – но большинство теорий предполагает, что народные восстания сыграли в этом хотя бы некоторую роль. К моменту прибытия испанцев шестьсот лет спустя общества майя были полностью децентрализованы, представляя собой бесконечное множество крошечных городов-государств, некоторые из которых, по-видимому, имели выборных лидеров. Завоевание заняло гораздо больше времени, чем в Перу и Мексике, а общины майя оказались настолько последовательными в своей склонности к восстаниям, что за последние пятьсот лет практически не было периода, когда хотя бы часть из них не находилась бы в состоянии вооруженного восстания. Самая большая ирония в том, что нынешняя волна движения за глобальную справедливость была в значительной степени инициирована EZLN, или Сапатистской армией национального освобождения – группой повстанцев в штате Чьяпас, в основном говорящих на языке майя, состоящей преимущественно из крестьян, переселившихся в новые общины в тропических лесах Лакандона. Во время восстания 1994 года они прямо заявляли, что выступают за демократию, подразумевая нечто гораздо больше похожее на прямую демократию афинского типа, чем на республиканские формы правления, которые с тех пор присвоили себе это название. Сапатисты разработали сложную систему, в которой общинные собрания, действующие на основе консенсуса, дополненные женскими и молодежными совещаниями (caucuses), чтобы уравновесить традиционное доминирование взрослых мужчин, объединены в советы с отзываемыми делегатами. Они утверждают, что эта система уходит корнями в практики самоуправления общин, говорящих на языке майя, существовавшей на протяжении тысячелетий, но представляет собой радикализацию этого подхода. Мы знаем, что большинство горных общин майя управлялись на основе той или иной формы консенсуса с тех пор, как появились письменные источники: то есть по крайней мере в течение пятисот лет. Хотя возможно, что ничего подобного не существовало в сельских общинах в период расцвета классической цивилизации майя, чуть более тысячи лет назад, это кажется довольно маловероятным.

Безусловно, современные повстанцы достаточно ясно выражают свое отношение к классической цивилизации майя. Как недавно заметил мой друг, сапатист, говорящий на языке чоль, указывая на руины Паленке: «Нам удалось избавиться от тех парней. Не думаю, что мексиканское правительство по сравнению с ними – такой уж серьезный противник».

Е. КРИЗИС ГОСУДАРСТВА

Итак, мы наконец вернулись к тому, с чего начали, – к подъему глобальных движений, призывающих к новым формам демократии. В некотором смысле главная цель этой статьи заключалась в том, чтобы показать, что сапатисты – явление отнюдь не исключительное. Они говорят на различных языках майя – цельталь, тохалобаль, чоль, цоциль, мам – и происходят из общин, которым традиционно предоставлялась определенная степень самоуправления (в основном для того, чтобы они могли служить резервом коренной рабочей силы для ранчо и плантаций, расположенных в других местах), и сформировали новые, по большей части полиэтничные общины на вновь открытых землях в Лакандоне [73]. Другими словами, они обитают в пространстве, которое представляет собой классический пример того, что я называю пространствами демократической импровизации, где пестрая смесь людей, большинство из которых обладает хотя бы начальным опытом коллективного самоуправления, формируют сообщества, находящиеся вне непосредственного контроля государства. Нет ничего особенно нового и в том, что они находятся в центре глобальной игры влияний: они впитывают идеи со всех сторон, их собственный пример оказывает огромное влияние на общественные движения