Главная тайная истина мира - Дэвид Гребер
Традиции как акты бесконечного воссоздания
Теперь я попытаюсь собрать сказанное воедино. Выше я доказывал, что демократические практики, определяем ли мы их как процедуры эгалитарного принятия решений или как правление через публичную дискуссию, как правило, возникают в ситуациях, где те или иные сообщества управляют своей жизнью вне государственного контроля или влияния. Отсутствие государственной власти означает отсутствие систематических механизмов принуждения к исполнению решений, поэтому сами эти решения принимаются, как правило, либо через ту или иную модель достижения консенсуса, либо иногда, как в случае с преимущественно военными формированиями вроде греческих гоплитов или пиратских кораблей, большинством голосов (поскольку в таких случаях сразу ясно, кто победит, если дело дойдет до силового противостояния). Демократические инновации и то, что называется демократическим ценностями, обычно возникают в пространствах, которые я обозначил как зоны культурной импровизации, как правило находящиеся за пределами контроля государств, где самые разные люди с разными традициями и опытом вынуждены искать способы взаимодействия друг с другом. Сообщества фронтира, будет ли это Мадагаскар, средневековая Исландия, пиратские корабли, торговые сообщества Индийского океана или конфедерации коренных американцев на границах европейской экспансии, – всё это примеры таких зон.
Всё это имеет весьма мало общего с великими литературно-философскими традициями, которые обычно считаются опорой великих цивилизаций: на самом деле, за редким исключением, эти традиции в целом явно враждебны демократическим процедурам и людям, которые их применяют [58]. В свою очередь, правящие элиты, как правило, либо игнорировали эти процедуры, либо пытались их искоренить[59].
Однако в определенный момент ситуация начала меняться – сначала в государствах ядра атлантической системы, в частности в Великобритании и Франции, владевших крупнейшими колониями в Северной Америке. Разрушения, сопровождавшие создание атлантической системы, были настолько беспрецедентными, что зарождающийся «атлантический пролетариат» получил в свое распоряжение бесконечные открытые пространства для культурной импровизации. Государства начали проводить реформы под давлением социальных движений, так что представителям элитарной литературной традиции в какой-то момент пришлось искать для этих реформ прецеденты. Результатом стало создание представительных систем по образцу Римской республики, которые позже под давлением масс были переименованы в «демократии», а Древние Афины взяты за точку отсчета их истории.
На самом деле я бы предположил, что этот процесс демократического воссоздания и рекуперации в широком смысле характерен для любой цивилизационной традиции, но в описываемый период он стал особенно интенсивным. По мере того как расширялись европейские государства, а атлантическая система охватывала весь мир, европейские столицы стали центрами притяжения всевозможных глобальных влияний, которые впоследствии стали частью традиции, сегодня известной как «западная». Так, например, подлинная генеалогия элементов, соединившихся в современном государстве, скорее всего, не поддается реконструкции – хотя бы потому, что в ходе процесса рекуперации экзотические влияния стираются из письменных свидетельств или, в крайнем случае, интегрируются в привычные топосы изобретения и открытия. Историки полагаются почти исключительно на тексты и гордятся своими строгими стандартами доказательности, поэтому часто считают свои профессиональным долгом делать вид, будто новые идеи действительно возникают изнутри текстовых традиций, как это было с «теорией влияния ирокезов». Приведу два примера.
Африканский фетишизм и идея общественного договора. В Западной Африке формирование атлантической системы, разумеется, началось еще до того, как Колумб отправился к берегам Америки. В увлекательной серии эссе Уильям Питц описал жизнь образовавшихся прибрежных анклавов, где венецианские, голландские, португальские и всевозможные другие европейские купцы и авантюристы жили бок о бок с африканскими купцами и авантюристами, говорящими на десятках разных языков, а ислам, католицизм, протестантизм и различные культы предков сосуществовали друг с другом [60]. Торговля в пределах этих анклавов регулировалась предметами, которые европейцы стали называть фетишами, и Питц уделяет много внимания разъяснению теорий ценности и материальности, которые сложились у европейских купцов под влиянием этого понятия. Но более интересна, пожалуй, африканская точка зрения. Насколько ее можно реконструировать, она оказывается поразительно схожей с теориями общественного договора, разработанными в то же время в Европе такими людьми, как Томас Гоббс[61]. По сути, фетиши создавались договаривающимися сторонами, желавшими вступить друг с другом в постоянные экономические отношения, и сопровождались соглашениями о правах собственности и правилах обмена; нарушители должны были быть уничтожены силой фетишей. Иными словами, точно так же, как у Гоббса, социальные отношения возникают, когда группа людей соглашается создать суверенную власть, которая будет угрожать им насилием в случае несоблюдения прав собственности и договорных обязательств. Позже африканские тексты даже восхваляли фетиш как средство предотвращения войны всех против всех. К сожалению, совершенно невозможно найти доказательства того, что Гоббс знал об этом; он прожил большую часть своей жизни в портовом городе и, скорее всего, встречался с торговцами, знакомыми с такими обычаями, но в его политических трудах нет никаких упоминаний об Африканском континенте.
Китай и европейское национальное государство. В течение раннего Нового времени европейские элиты постепенно сформировали идеал государства, управляющего однородным населением, которое говорит на одном языке, в рамках единой системы права и административного управления; со временем сложилось представление, что в этой системе должны служить представители меритократической элиты, подготовка которой состояла бы главным образом в изучении литературной классики, написанной на национальном языке. Любопытно, что в предыдущей европейской истории не было ничего даже отдаленно напоминающего такого рода государство, хотя его описание очень точно воспроизводило основные черты системы, которая, как полагали европейцы, господствовала (и в значительной степени так оно и было) в имперском Китае [62]. Есть ли свидетельства, способные подтвердить китайскую «теорию влияния»? В данном случае их немного. Поскольку в глазах европейских философов авторитет китайского правительства, очевидно, был выше, чем африканских купцов, такое влияние нельзя было полностью игнорировать.
От знаменитого замечания Лейбница о том, что на самом деле именно китайцы должны посылать миссионеров в Европу, а не наоборот, до трудов Монтескьё и Вольтера мы видим целую плеяду политических философов, воспевающих китайские институты, а также всеобщий интерес к
Ознакомительная версия. Доступно 21 из 103 стр.