Главная тайная истина мира - Дэвид Гребер
Итак, можно ли утверждать, что современное национальное государство на самом деле воспроизводит китайскую административную модель, чтобы направлять и контролировать демократические стремления масс, во многом вдохновленные обществами коренных американцев и борьбой атлантического пролетариата, а свою легитимность черпает из теорий общественного договора, заимствованных из Африки? Наверное, нет. Во всяком случае, это было бы огромным преувеличением. Но я также не считаю случайным совпадением тот факт, что демократические идеалы государственного управления впервые возникли в период, когда атлантические державы стали центрами обширных глобальных империй, где происходило постоянное смешение знаний и влияний, как и то, что представители этих держав позднее разработали теорию, согласно которой эти идеалы проистекали исключительно из их собственной «западной» цивилизации – несмотря на то, что в период, когда европейцы не занимали центральное место в мировых империях, они не создали ничего подобного.
Наконец, я считаю важным подчеркнуть, что этот процесс рекуперации ни в коем случае не ограничивается Европой. Более того, поражает, как быстро почти все остальные страны мира начали играть по тем же правилам. В какой-то степени, как показывает пример аль-Малибари, это, вероятно, происходило в других частях мира еще до того, как началось в Европе. Конечно, социальные движения за пределами Европы стали использовать слово «демократия» гораздо позже, но даже в атлантическом мире этот термин вошел в широкий обиход лишь примерно в середине XIX века. Именно в этот период – как раз тогда, когда европейские державы стали рекуперировать понятие демократии в русло собственной традиции, – Британия начала вполне сознательную политику подавления всего, что хотя бы отдаленно напоминало демократическое народное движение за рубежом. В итоге практически весь колониальный мир стал играть по тем же правилам. Противники колониального правления прочесывали свои собственные литературно-философские традиции в поисках параллелей с Древними Афинами, а также изучали традиционные формы принятия решений общинами в своих глубинках. Например, как показали Стив Мюльбергер и Фил Пейн, если определить «демократию» просто как принятие решений путем публичного обсуждения, то это довольно распространенное явление; примеры можно найти даже в государствах и империях, хотя, как правило, только в тех местах или сферах человеческой деятельности, к которым правители государств и империй не проявляли большого интереса[64]. Например, греческие историки, писавшие об Индии, находили множество государств, которые, по их мнению, заслуживали этого названия. В период с 1911 по 1918 год ряд индийских историков (К. П. Джаясвал, Д. Р. Бхандаркар, Р. Ч. Маджумдар) начали изучать некоторые из этих источников – не только греческие описания походов Александра, но и ранние буддийские документы на языке пали, а также раннюю индуистскую политическую лексику и труды по политической теории [65]. Они обнаружили в Южной Азии десятки местных аналогов Афин V века н. э.: города и политические конфедерации, в которых от всех мужчин, формально подпадающих под категорию воинов – что в некоторых случаях означало очень большую долю взрослого мужского населения, – ожидалось участие в общинных собраниях, где важные решения принимались путем публичного обсуждения. Литературные источники того времени в основном были столь же враждебны народному правлению, как и греческие[66], но, по крайней мере до примерно 400 года н. э., такие политические образования определенно существовали, а механизмы обсуждения, которые они использовали, продолжают применяться и по сей день – во всём, от управления буддийскими монастырями до ремесленных гильдий. Таким образом, можно было сказать, что индийская, или даже индуистская, традиция всегда была по сути своей демократической; и это стало весомым аргументом для тех, кто стремился к независимости.
Выводы этих ранних историков были явно преувеличенными. После обретения независимости последовала неизбежная обратная реакция. Историки начали указывать на то, что эти «клановые республики» были в лучшем случае весьма ограниченными демократиями, что подавляющее большинство населения – женщины, рабы, те, кого считали чужаками, – были полностью лишены гражданских прав. Конечно, всё это относилось и к Афинам, и историки подробно об этом говорили. Но мне кажется, что вопросы аутентичности имеют в лучшем случае второстепенное значение. Такие традиции всегда по большей части сфабрикованы. В какой-то степени в этом и состоит суть традиций: они представляют собой непрерывный процесс собственного переизобретения. Дело в том, что в каждом случае мы имеем дело с политическими элитами – или потенциальными политическими элитами, – которые отождествляют себя с традицией демократии, чтобы обосновать по сути республиканские формы правления. Кроме того, не только демократия не была особым изобретением «Запада», но и этот процесс рекуперации и воссоздания тоже. Правда, элиты в Индии начали играть в эту игру примерно на шестьдесят лет позже, чем элиты в Британии и Франции, но с исторической точки зрения это не особенно долгий период времени. Мне кажется, что не стоит рассматривать утверждения индийцев, малагасийцев, тсвана или майя о том, что они являются частью изначально демократической традиции, как попытки подражать Западу; скорее мы имеем дело с разными аспектами одного и того же глобального процесса: с кристаллизацией давних демократических практик в ходе формирования глобальной системы, в которой идеи циркулировали во всех направлениях, и с постепенным, зачастую неохотным принятием некоторых из них правящими элитами.
Однако соблазн проследить истоки демократии до каких-то конкретных культурных «корней» кажется почти непреодолимым. Даже серьезные ученые по-прежнему поддаются ему. Позвольте мне вернуться в Гарвард, чтобы привести последний, но, пожалуй, особенно ироничный пример: сборник эссе под названием «Прорыв: истоки цивилизации» («The Breakout: The Origins of Civilization»), составленный ведущими американскими символическими археологами [67]. Отправной точкой аргументации авторов является предположение К. Чанга о том, что ранняя китайская цивилизация была основана на идеологии, принципиально отличающейся от египетской или месопотамской. Эта идеология была, по сути, продолжением космоса более ранних охотничьих обществ, но место шамана занял монарх, обладающий исключительным личным доступом к божественным силам. Результатом стала абсолютная власть. Чанга завораживали сходства между ранним Китаем и классической цивилизацией майя, реконструированной на основе недавно переведенных надписей: «многослойная вселенная с космическим деревом, на котором сидят птицы, и религиозными служителями, связывающими Верхний, Средний и Нижний миры», животные-посланники, использование письменности главным образом в политических и ритуальных целях, почитание предков и так далее[68]. Государства, возникшие в III тысячелетии на Ближнем Востоке, напротив, представляли собой своего рода прорыв к альтернативной, более плюралистичной модели, которая началась, когда боги и их священники стали рассматриваться как независимые от
Ознакомительная версия. Доступно 21 из 103 стр.