Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

Конечно же, ты ненавидел эту боль — но она уже стала твоей сущностью, той вечной рубашкой, к которой ты привык и без которой не мог уже обходиться. Кто-то рожден для счастья, ты же для боли — но вряд ли ты был ее жертвой. Скорее, ты был ее королем, ее предводителем, ее первым поэтом. Скажу больше — не я, а боль была твоей истинной музой. И я не знаю, кто и кого выбрал изначально — ты ее или она тебя. И если поначалу, как всякая влюбленная дура, я желала тебе лишь счастья, и, ревнивица, хотела навсегда избавить тебя от всяких остатков боли, то потом поняла: тебе нужно было совсем другое.

Нет, вовсе не мое копеечное счастье, как грезилось когда-то.

А совсем, совсем другое: тебе нужна была эта вот твоя боль.

И более того. Эта боль должна бы быть настоящей, дикой, адской; это должна быть боль, которой ты еще не испытывал прежде и которую невозможно испытать понарошку. Боль, о которой нельзя было договориться, но которую кто-то должен был в твоей жизни исполнить. Тебе было это нужно — чтобы жить. Тебе это было нужно, чтобы дышать — в спертом воздухе страны, которую ты любил до спазмов ненависти. Тебе было это нужно, наконец — чтобы писать.

О, как же мне непросто было смириться с этой соперницей! Непросто. Вначале мне предстояло принять сам факт, у что она у меня есть — невидимая, могущественная, вечная. Потом как-то само собой пришло понимание, что я должна буду уступить ей свое место со всеми своими мещанскими представлениями о счастье: дом, семья, уютный быт. А потом поняла, что и этого будет мало. Как-то вдруг мне открылось, что мой долг — самой привести ее к тебе за руку; в каком-то смысле, мне предстояло заботливо уложить ее в твое ложе.

Конечно, это было непросто.

Конечно, я отрывала тебя от себя — с болью, со своей собственной болью. Отрывала понемногу, день за днем, с мясом, с кровью, слезами. Ты был всем для меня; и я должна, должна была в ответ дать тебе все, все что могу: даже если под этим «могу» сокрыто что-то немыслимое.

На днях смотрела передачу Дроздова, что-то там про новозеландских орлов, про то, как они учат своих орлят летать, сталкивая пушистые комочки со скалы, в бездну. И знаешь, мне пришлась по нраву эта странная метафора. Чтобы ты воспарил, кто-то должен был столкнуть тебя в пропасть. Тебе нужно было это — только так, в этом стремительном полете в тартарары, ты бы и расправил крылья. Только так ты бы стал писать стихи, которые покорили бы не только зал Техноложки, не только город, в котором жил — но и страну, и весь мир.

Некогда я поняла, прочувствовала это; и более того — осознала, приняла, что мне придется, придется сделать это самой. Ведь только я и смогла бы для тебя это сделать: быть или казаться.

Но, возможно, таков и был замысел моей судьбы. Возможно, с первого дня нашего знакомства возникла та невидимая огненная нить. Нить, что уверенно прочертила путь к забору той сирой дачки, ждавшей своего часа на берегу темного моря. К комнате, в которую я вошла, дрожа. К тому, кто уверенно вошел вслед за мной.

Я должна была это сделать, любимый, должна.

Сделать это для того, чтобы однажды ты оказался там — в сиянии своей славы, в самой выси.

Сделать это для того, чтобы однажды я оказалась здесь — в аравийской своей пустыне, внизу.

Но ты — небо. Далекое, но мое.

А я — чаша. Испитая, но твоя.

Прощай, мой любимый. Прощай и прости.

Твоя навсегда, Мэри.

# # END # #

«Ars longa, vita brevis» (лат.: «искусство вечно, жизнь коротка»)

«Ubi tu Gajus, ibi ego Gaja» — словесная формула, входившая в обряд бракосочетания в Древнем Риме и означающая примерно «где ты будешь, там и я буду».

Перевод латинской надписи на картине «Венера и Амур», художник Кранах, Лукас Старший.

«Со смертью ничего не кончается» (лат.) Эта фраза выбита на могильном надгробии Иосифа Бродского.