Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

Меня все гложет и сводит с ума мысль, что я так и не смогла сказать тебе важного. Как-то все складывалось в нашей жизни не так — поступки, крики, слова. Так и не нашлось времени, той благостной минуты, в которой слова не теряются, не искажаются, но тихо сияют в своем изначальном смысле. Поэтому-то я и стала слагать это послание заново — или, точнее, продолжила его писать. Я писала его все эти годы, добавляя по слову, запятой, чтобы просто не сойти с ума в своем вечном одиночестве, в той немыслимой тиши, что наступила в моей жизни с твоим отъездом. Ты умчался на свой блистательный Запад — а я словно бы переместилась в какую-то глухую тундру; в некую Норенскую, только без домов и людей. В жизнь без смыслов, почти без света, а если и проникал в нее луч из какой далекой форточки, то и она закрылась с твоей смертью.

Прости меня — и помоги мне простить себя. Как больно было тебя предавать — но как же легко теперь об этом думать. Прости и за другое, сейчас я отчетливо понимаю — мне не жаль тебя, нет.

Прости за жестокую правду — мне не жаль нас обоих: ты получил свое, а я знала, на что шла. Сейчас, оглядываясь назад, мне жаль только Митю. Бедный, униженный, оболганный и облаянный сворой твоих друзей, человек со сломанной судьбой… Вольная певчая птица, сгинувшая в силках нашей любви. Птица, навсегда потерявшая свой серебряный голос, а ведь он звучал так чарующе — это признавал, пусть и нехотя, даже ты.

Об оправданиях. Пойми, я не то что бы хочу оправдаться перед тобой — разве что чуть-чуть.

Ты прошел через боль, ты прошел через ад, который я тебе устроила, но разве то не единственный был путь к Олимпу, о котором ты так страстно мечтал? Ведь ты никогда не боялся боли — ты требовал ее к себе. Разве не толпятся теперь у подножия той горы, вытягивая шеи, друзья и недруги — всматриваясь вверх, в сияние, в котором ты пребываешь, в ту недоступную даль, о которой некогда мечтали и они? Подростком ты к ним пришел, посматривая снизу вверх — но вот ты там, а они здесь.

Ты был гением, прости за правду, не столько по таланту, сколько по образу жизни. Мятежный корабль, избегающий бухт спокойствия, корабль, рвущийся навстречу ветру и волнам — это все ты. И этот ветер, эти волны — раз смог преодолеть — воздали тебе по праву. Из скромного зерна своего дарования ты смог взрастить на скалах древо своей поэзии — диковатое, но роскошное, величественное. Другие же твои соратники по перу, не желавшие рисковать покоем размеренных жизней, лишь наблюдали, как чахнет их дар, зачастую более сильный, чем у тебя.

Как-то видела во сне Баратынского — того самого, настоящего, через «о». Юный, безусый, он торжествующе прошел мимо меня, и я молча проследовала за ним. Почти сразу мы оказались в каком-то здании — я шла, понимая, что сейчас случится что-то важное. В помещении было много людей — но еще больше книг. Он снял с полки одно только издание, на котором было твое имя и почему-то твой профиль, властный, как лик императора с древнеримской монеты. Баратынский удивленно вертел этот томик, а раскрыв, жадно ловил с его страниц слова, напоминая мне в этот момент тебя самого, в ранней юности… Проснулась, как всегда, удивляясь, не понимая значения этих ночных видений. Осознание пришло позже — через несколько дней Норка ворвалась в мою жизнь звонком, и сообщила, что ты получил — да-да, Нобелевку.

Кто-то из мудрецов изрек: жизнь — это не то, что было пережито. А то, что ты об этом помнишь и то, как ты об этом рассказываешь. Моей жизнью после твоего отъезда в каком-то смысле стало это послание; письмо, которое я не отправлю никогда; письмо, которого ты не прочтешь.

Я не вполне понимаю, не отдаю себе отчета, почему же я тогда продолжаю его писать. Но помню, отчетливо помню, как завязалась первая его строчка, как жадно приникли к бумаге слова; и вот я пишу, пишу сквозь годы, и понимаю, уже понимаю, что не могу остановиться.

Но какое-то осознание, почему я его пишу, все же есть. Знаешь, порой ты задавал мне в почте — в той сухой, почти официальной переписке, что мы вели — вопросы, настырные, каверзные, злые. Все о Мите, о тех временах, а я и не смела тебе там ответить. Но отвечала — сюда: в мой полудневник, полуписьмо, полусон. Записки, которые я пишу порой в исступлении, комкая слова, небрежно; до которых я добираюсь только тогда, когда нужно сказать тебе что-то действительно важное; то, чего не смогла сказать давным-давно, да и теперь не смею. Знаешь, порой слово больно произнести вслух, но его можно доверить бумаге; я и пишу-то это письмо лишь потому, что уверилась окончательно — ему никогда не попасть тебе в руки.

А теперь послушай меня внимательно, это важно. Вот что я сейчас понимаю, вот как вижу теперь, спустя многие годы. Ты родился в купели, наполненной болью — и, вынутый из нее, задыхался, как рыба.

Я хорошо это чувствовала — еще в тот самый первый год нашего сосуществования, в те дни безудержного счастья. Ах, какой же звонкой казалась мне, глупой, жизнь впереди… Но, как и перед всякой девушкой, впервые начинающей жить с мужчиной, передо мной встал один непростой вопрос. Дать ли тебе то, о чем мечтал ты? Или же то, что мечтала дать тебе я?

Тогда-то, в первые дни и месяцы, я, растерянная