Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

— Ну конечно же будет! Ты и не представляешь, как сильно во мне это второе, гадливое, обывательское «я». Но если тебе станет ведомо, как легко и быстро меня обессмертить, — он вдруг ухмыльнулся, — сделай это! Сделай не задумываясь, как бы ни было мне больно.

Последняя его фраза нахлынула на нее резко, волной; она задохнулась, хотела возразить — но к остановке подошел очередной номер.

— Вот, вспомнил, — ежась от ветра, сказал он. Произнес это, будто отстраняясь от темы беседы. — Почему «стишки»? Это все от Мандельштама. Он свои вирши так называл. Помнишь, тогда, во Пскове? Кажется, вдова его обронила, и мне это ужасно понравилось…

Кивнув, вошла в транспорт — качнулась от нахлынувшей дурноты. Затем покачнулась вновь, когда автобус тронулся. Стояла, крепко держась за поручень, смотрела в заднее стекло, как в прошлое: Бродский вскинул руку в прощальном жесте.

На следующий вечер Марина позвонила Иосифу узнать, как прошел первый рабочий день. Насторожилась, когда он с ходу перевел разговор на другие темы, заговорил вдруг о новой поэме — не спал всю ночь, писалось удивительно хорошо… Слушала его со все возрастающей тревогой — писал всю ночь? Но ведь с утра на работу. Когда, перебив, спросила прямо, тяжко вздохнув, ответил:

— Марина, нет… На эту вашу автобазу я не поехал. — И почти умоляюще. — Я ничего не могу, кроме писания стихов. Ночью я осознал это окончательно.

Сказал, как будто вынося не подлежащий обжалованию вердикт — нет, он им не поддастся. На работу — просто чтобы уйти от преследования властей — устраиваться не будет. Замерла, переваривая информацию. Пытаясь понять контуры его нового будущего — и своего, наконец. Молчал и он. Беспомощно спросила:

— И что же теперь будет?

И, конечно, этот вопрос в последние дни задавала не она одна.

— Есть один гениальный план! И это тоже не телефонный разговор… Заглянешь ко мне на выходных? Например, в субботу. Да?

Марина молчала, раздумывая. Поняв по-своему, он торопливо добавил:

— Родителей не будет.

4.

Войдя в его крошечную комнатушку, от неожиданности остановилась. Иосиф никогда не отличался склонностью к порядку, но увиденное было чересчур даже для него. Дверцы шкафа в беспорядке разверзнуты. Открыты ящички стола с осыпавшимися к подножию белыми листами. В комнате будто проводили обыск — но единственный, кто был сейчас так нетерпим к неприкосновенности вещей, так это сам хозяин. На кровати Иосифа лежала дорожная сумка, ее распахнутый зев взывал к дороге — и это хоть как-то объясняло поднятый переполох.

— Еду в Москву, — пояснил он. — И даже не еду: бегу. Бегу!

Машинально присела на кровать, вживаясь в новую реальность. Слабо вспыхнув, погасли перед глазами огни Нового года: а ведь собирались отмечать вместе.

— Они уже назначили суд, Марина! Отец мрачнее тучи. Скандалы дома каждый день. Даже не могу сказать, от кого бегу больше — от врагов или от своих.

— Что еще за суд?

— Пока общественный. Приходили активисты, вручили за подписью какую-то бумажку, требовали присутствия. Ну ты же знаешь — нагонят в зал юношей с заводов. Комсомол будет учить меня жизни… Требовать, чтобы я, так сказать, маршировал с ними в общем строю.

Бродский гневно швырял вещи в сумку.

— Но дело даже не в суде… Я бы может и пришел, но дата! Дата, на которую он назначен!

— И на какую же?

— Двадцать пятое декабря! Двадцать пятое декабря!

Повторил дважды, вскипая.

— Думаешь, это случайно? О, нет! Случайного здесь нет ничего. Я догадываюсь, с датой Лернер, наверняка, подсуетился. Привет, так сказать, поэту, написавшему «Рождественский романс».

Иосиф замер в задумчивости, держа в руках кипу рукописей, только что вынутых им из ящика стола.

— Как думаешь? Могут они провести обыск, пока меня нет?

Он с нажимом выделил «они» — слово, описывающее сейчас весь тот враждебный внешний мир, вдруг яростно и бессмысленно ополчившийся против него.

— Договорился было отдать рукописи на сохранение, и вот теперь сомневаюсь: правильно ли я делаю?

Иосиф принялся вновь озабочено копаться в своих бумагах, словно не замечая ее присутствия.

— Так к кому ты едешь? И что будешь делать? — спросила Марина. — Там, в Москве?

Он с недоверием и с каким-то удивлением оглядывал лист бумаги, исписанный собственным почерком.

— Решено — отлежусь в психушке.

— В психушке?

— Да, а что? Кампанелла спасся от костра, разыграв безумие.

— Но это не опасно? Тебя там залечат!

— Опасно? Нет-нет. У друзей там знакомый врач.

— Но почему именно сейчас? Ведь Новый год… Думала, встретим его вместе…

— Вместе? Марина, — почти отчеканил, — Новый год лучше встретить с психами, чем с зэками.

— Не думаю, что тебя соберутся арестовывать вот так, под Новый год. Вот после Нового Года…

— Так ты уже и передачки собралась мне носить? — перебив, едко спросил Иосиф. — Не рановато ли?

Тон Иосифа ее задел, к горлу подкатил комок. Поспешно встала, подошла к окну. Чувствовала за спиной возню — Иосиф запихивал в сумку дорожные принадлежности — и даже движения у него были нервные, как у совершенно готового психа.

Смотрела, успокаиваясь, за окно, на площадь с Преображенским собором. По правую сторону уличный знак кругового движения. Три быстрые змейки-стрелки гнались друг за другом вкруг, безжалостно жаля в хвост одна другую: бесконечное, бессмысленное круговое движение, вечный тупик. Все так. Еще один Новый Год, затем следующий. Затем еще и еще — и вот она, усталая жена, приходит домой после работы; Иосиф же постарел, раздражен, с удивлением вглядывается в лист бумаги, исписанный собственным же почерком — он ли это написал?! Где, на каких бумажных равнинах остался его талант?

Вспомнилось, как Иосиф увлеченно рассказывал про собор: построен для гвардейцев Преображенского полка. Обычно, чуждый сентиментальности, он с каким-то восторгом описывал безымянного гвардейца — тщедушного, юного, почти безусого — которому завтра в поход. Из которого, возможно, уже и не вернется. И вот он стоит и молится, вымаливая светлый путь — но тот будет темен, и в глубине души юнец это понимает. «Таких-то, Мэри, и убивают на войне в первую очередь, понимаешь?» — сказал Иосиф. И замолчал, как бы примериваясь к новому стиху.

Кажется, тот опус он так и не написал.

Снова повернувшись к Иосифу, смотрела, как собирается в новый долгий путь — а ей нужно было выбирать свой; сердце колотилось.

— Мне пора.

Слова ее прозвучали буднично, словно он собрался в командировку, а она пришла пожелать доброго пути.

— Да-да, — рассеяно ответил Бродский, придирчиво вглядываясь в темные глубины дорожной сумки: уж было собранной, но выпотрошенной вновь. Сунул в нее руку, вытащил