Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

Он сделал брезгливый жест рукой, обводя пространство.

— И я также понял, что этот выбор должен сделать немедленно, не откладывая на потом. И что, в каком-то смысле, у меня нет другого выхода — если действительно хочу писать стихи, если хочу утвердиться в своем служении поэзии… Я понял, наконец, что, если этого не сделать — тайга затянет меня окончательно в свои зеленые дебри, понимаешь? Засосет, как в болото, потому что одно несовместимо с другим! И, Марина, поверь — это было как озарение свыше! Будто сам Баратынский шепнул мне на ухо — уходи, оставь их. Смотрю на его портрет, и понимаю — вот, истинный стихотворец. Но кто же тогда я? Поэт я или не поэт?

Он смотрел на Марину так, будто она должна была ответить на вопрос.

— Я поэт, Марина! И тогда, не сходя с места, я поклялся. Поклялся себе, Баратынскому, поэзии, черту лысому — что больше не буду, не хочу отрекаться от себя. Что не буду работать — там, где не хочу. Не буду находиться там, где быть поэту — просто унизительно. И мне стало предельно ясно, что делать дальше. Я вышел из магазина, забрал из гостиницы свои пожитки и дунул в аэропорт. Билетов не было, я договорился с каким-то пронырой, летел в Москву чуть ли не в грузовом отсеке — но был согласен и на это. Да, вот так просто я и свинтил с работы. Даже заявление на увольнение писать не стал, не предупреждал никого, не отпрашивался, как это принято, у начальства. Для меня важно было сделать это именно так грубо, с безусловным нарушением рабочей этики — просто чтобы сжечь мосты. Чтобы потом, в минуту слабости — а она будет, непременно будет — мне не вздумалось бы проситься обратно. Чтобы у меня даже шанса не было бы на то, что простят, снова возьмут в экспедицию.

— Но ты не можешь не работать совсем!

— Марина, я дал слово… Не себе — поэзии, прости за высокопарность! Работа, на которую я соглашусь — должна быть… не то чтобы обязательно по статусу, нет. Но это должна быть работа, на которую согласился бы мой условный Баратынский. Переводчиком, например. Я бы с радостью, я переводил и переводить буду… Но ведь им этого мало! Власть требует от меня устроиться официально. Куча друзей, но нормальной работы никто не предлагает. Предлагают — каким-то лаборантом. В морг предлагают вернуться. Вот сегодня — мойщиком машин предложили… Но я уже перешел тот уровень, я не могу туда!

— А если не вернешься, тебя, может быть, посадят.

— Не посадят, не посадят, — быстро, словно уверяя в этом себя самого, сказал Иосиф. — Времена не те, нет, не те. Суд административный, а не уголовный. Я узнавал — грозят вот трудовым перевоспитанием, наверное, пошлют куда… Ну да, ссылочка.

— То есть, ты уже согласен?!

Марина смотрела на Иосифа пораженно, он молчал.

— Ося, но там, в ссылке… будут опять те же лица, от которых ты пытался сбежать.

— Знаю, знаю… — мрачно сказал он. — Пытался сбежать, но от них, видимо, не сбежишь. Замкнутый круг какой-то.

— Так что все же с работой? Ты сходил? Отказался? Что тебе сказали?

Он помолчал, подбирая слова.

— Отвечая на твой вопрос: да, сходил, — сказал он. — Да, они меня берут, и я даже написал заявление о приеме на работу. Провели по автобазе. С мастером познакомили. Завтра, в семь ноль-ноль, меня ждет не дождется шланг мойщика машин.

Марина смотрела на него с сомнением — не верилось, что вот так легко все и решилось.

— Ты уверен? Они не передумают?

И поймала себя на мысли: не передумает ли он? Улыбнулся с мукой:

— Ах, если бы, если бы… У приятеля на автобазе отец главным инженером. Подмахнул заяву, бумага ушла в отдел кадров. Так что… Абрамович меня не поймет.

Иосиф в некотором смущении взглянул на томик Баратынского, перевернул портретом вниз. Не глядя на книгу, нервно отодвинул от себя. Вдруг взорвался:

— Но это унизительно. Унизительно! Я — и мойщик машин! Готов хоть рабом — но поэзии! Согласен на любую тяжелую работу — но со словом.

— Но это временно! Нужно просто переждать. Пока не отстанут…

— Временно? Хорошо, сейчас меня согнули. Не придется ли идти на компромиссы всю жизнь? Работать кем-то там еще? Вот ты, согласишься жить с мойщиком машин?

Не колеблясь, ответила:

— С тобой — да, а уж кем будешь работать… Не важно.

— А я вот нет. Никогда не соглашусь, чтобы жена, — торопливо поправился, — чтобы любимая жила с каким-то там мойщиком машин…

К ним подошла брюнетка, застегивая на ходу плащ:

— Извините. Я ухожу. Могу забрать своего Баратынского?

— Вашего Баратынского?! — с язвительной нотой, чуть не взвившись, переспросил Бродский, но что-то переменилось в его лице. Вскочил со стула: — Да, конечно-конечно! Простите.

С легким поклоном вернул томик. Девушка направилась к двери, устраивая книгу в сумочке, Иосиф смотрел ей вслед, смотрел, светло улыбаясь, и опять с мужским сожалением во взгляде. Смотрел так, что Марина все же поймала себя на ревности.

3.

Зажигались уже фонари. Из кафе вышли к набережной, к каналу с мерзлой, чернильной влагой.

— Не торопишься? — спросил Иосиф. Лицо его было все еще задумчиво. — А не сделать ли нам тогда крюк?

Помедлив — не поздновато ли будет? А если и поздновато, то что тогда? — Марина кивнула. Свернув у воды, они медленно двинулись вдоль чугунной ограды.

— Я тут многого наговорил, и, отчасти, все это так… Да, все так… Но ощущение — о главном так и не поговорили.

Удивилась. Не поговорили о главном? Марине казалось, что в этот вечер он был особенно откровенен.

— Я полагала, все решено…

Темнело. Иосиф оглянулся, один раз, другой — будто за ними мог кто-то следить — но не было никого. Люди на этой набережной все до единого следовали им навстречу.

— Все решено, да… Не волнуйся, я так и сделаю. Но все же я боюсь, Мэри, банально боюсь… Особенно сейчас, приняв эту неизбежность в виде работы… Страх мой, он ведь только усилился. Как бы странно это не прозвучало, я боюсь оказаться в этой ситуации несмелым.

— И я боюсь, Ося. И твои друзья. Именно поэтому тебе и нужна работа!

— Но, видишь ли, — с некоторой желчью сказал он, — я опасаюсь иного. Совсем