Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков
Конец статьи излучал почти угрозу: «Здоровый парень около четырех лет не занимается общественно-полезным трудом. Живет случайными заработками… Бродскому взяться бы за ум, начать наконец работать, перестать быть трутнем у общества. Но нет, никак он не может отделаться от мысли о Парнасе, на который хочет забраться любым, даже самым нечистоплотным путем. Очевидно, надо перестать нянчиться с окололитературным тунеядцем. Такому, как Бродский, не место в Ленинграде!»
И подписи: А. Ионин, Я. Лернер, М. Медведев.
Злилась Марина, впрочем, даже не на авторов, сочинивших этот пасквиль. И не на издание, его опубликовавшее. Злилась на мать, которая, терпеливо возвышаясь рядом, ждала от дочери признания правоты своей позиции — в их вечном споре о Бродском. На ее лице, казалось, было сейчас написано: «Ну, что я тебе говорила?» Год назад, когда Бродского арестовали на несколько дней — первой доложила тоже она. И теперь, скользя взглядом по строчкам, Марина внутренне негодовала — откуда только берет этих черных воронов? Почему дурные вести об Иосифе прилипают к ней раньше других?
Пробежав глазами статью, еще раз взглянув на заголовок, Марина встала, молча направилась к выходу.
— Ты куда? — вскинулась за ней мать. Вышла следом в прихожую: — Звонить пошла?
Не глядя на родительницу, Марина оделась, сделала шаг к двери.
— Мелочь нужна?
Не отвечая, зачем-то захватив зонт — явно лишний в день, застрявший на стылой границе осени и зимы — Марина покинула квартиру.
И да, ей предстояли звонки.
Именно с тех минут время потекло как в тумане. В той сумрачной дымке, что крала у предметов края, а у смыслов — суть. В серой мгле предстояло ей ныне шагать по жизни, принимать решения, определять и без того неясные контуры их совместного с Иосифом будущего.
К телефонной будке шла с решительной мыслью о скорой встрече с Бродским. Но вошла в нее, скорее, с растерянностью, замерла перед тем, как набрать номер. Что она ему скажет? Сможет ли помочь? Иосифа, впрочем, было не застать. Перебросилась парой фраз с его матерью — голос старой женщины был напряжен, она с трудом вживалась в происходящее. Марина и сама еще не понимала, к чему ведет статья в газете. Большой ли это день в их судьбах? Или же — все таила надежду — малый, проходной?
Норка — звонила ей следом — склонялась к последнему. Подруга была поймана убегающей на «важную встречу»: «у тебя несколько минут»; заготовленный спич пришлось скомкать. К негодующим ноткам трубка оставалась безучастной, отвечая выразительным холодным молчанием. Закончив, Марина почти физически ощутила, как на том конце провода пожали плечами.
— Ну чего ты так волнуешься? — проявилась в эфире Норка. — Пошумят и забудут: жизнь газетной статьи коротка. Обвиняют в тунеядстве? Так пусть твой Ося пойдет да и устроится на работу. — Перед тем как положить трубку, веско добавила: — Все должны работать. Факт!
От общения с Элеонорой осталось чувство неудовлетворенности. Остро хотелось сочувствия, каких-то бесед, где в ответ понимающе кивают головой. Тут-то и вспомнился Бобышев — еще тогда, в Комарово, он показался мягким, тактичным, всепонимающим. «Ну, конечно же, знаю», — почти сразу перебил он Марину, и выслушивать, согласно поддакивая, пришлось уже самой. Сквозь озабоченность в голосе поэта сквозила досада и гордость одновременно. Гордость, поскольку несколько строк, приписываемых Бродскому, оказались его руки, — прямо сейчас он составлял письмо в редакцию с уточнением авторства. И досада, что на Бродского власти накинулись, а Бобышева и не заметили. При этом иллюстрируя статью его же, Бобышева, строфой. Несправедливо!
Голос его заклокотал при упоминании одного из подписантов статьи, Якова Лернера, инициатора гонений:
— Вы знаете, кто такой Лернер? В общем-то обычный общественный активист. Но по несчастью, он сосед Иосифа: живет в соседнем доме, даже захаживал к ним в гости с нравоучительными беседами. Оська давно его бесил своим вольным образом жизни. И, как видно, тот Яков решил взяться за него всерьез.
— Дмитрий, ждать ли последствий? И насколько серьезных?
Обдумывая ответ, Бобышев тяжело вздыхал.
— Видите ли, Марина… Со стороны все кажется простым: пойди да устройся на работу. Однако, есть проблема: Джозеф ведь даже школу не закончил! Даже школу, не говоря уж о ВУЗе. Для любого отдела кадров его стартовые позиции лишь чуть выше нулевого балла. Мало-мальски приличная работа ему не светит, а на другую не согласится. Точнее, не соглашался до недавнего времени. Знаете, с полгода назад был эпизод, когда один из его приятелей-художников, богемный такой, но успешный, зараза, позволил себе обсмеять эту вечную Оськину неустроенность. Стихи-то не каждому дано оценить. Что касается остального — Иосифу хвастать нечем: ни работы приличной, ни образования, ни денег. И вот тот смешок в компании друзей Иосифа серьезно задел. И действительно — все мы, его приятели, оказались как-то устроены, не у дел он один. А ведь Джозеф крайне высокого о себе мнения!
Дмитрий остановился и, кажется, вслушивался сейчас в трубку, ожидая от собеседницы каких-то слов согласия, но она промолчала.
— На низкий труд он теперь, Марина, не согласится, — а пристроить трудовую книжку на хорошей работе ему до сего дня не удавалось. Какие-то связи у нас, конечно, есть! Но тут и они не помогают: в конечном итоге все упирается в неизбежность путешествия к отделу кадров. В отсутствие у Оськи «корочек». И вот эти-то обстоятельства не обойти никак!
Говорил он убежденно, Марина слабо кивала — казалось, с каждым разом все медленнее. Чувствовала, чувствовала его правоту. Понимала — Ося может и упереться.
Переговорив с Бобышевым, вышла в вечер — а был уже вечер, — отдающийся в голове неприятным липким звоном. Неспешно прогуливалась во дворах — была потребность осмыслить.
После вновь пыталась дозвониться к Иосифу. Затем — еще раз, и еще. Попытки пробиться к нему в ленинградском эфире ни к чему не привели: ее любимый — теперь еще и гонимый — блуждал где-то по городу, обсуждая, должно быть, ситуацию с друзьями… Надеялась, что с ними.
В квартиру вернулась затемно, так с ним и не пообщавшись.
2.
Марине не удалось переговорить с ним ни