Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

— Предположим, вы правы. Зачем было изображать рядом два столь разных цветка?

— Резонный вопрос! Однако, в древнем Китае ваза своей совершенной формой символизировала безупречную красоту женщины… Как знать, изображая рядом два цветка, не давал ли художник тем самым понять — выбор всегда за женщиной? Пойдет ли она в своей любви путем чистоты лотоса? Или предпочтет не знающее границ цветение пиона?

Чувствуя, как начинают гореть щеки, Марина сказала:

— Любила доселе пионы, но ваша речь не оставляет мне выбора: откажусь.

Бобышев воскликнул с жаром:

— Зачем же отказываться? Ведь пион в каком-то смысле отрицает лишь конечность адресата любви. Символизирует ее глубинную бескомпромиссность. Ведь та же пресловутая измена, если задуматься, говорит лишь о бесконечности самого процесса любви: адресаты меняются, но любовь — остается, она вечна…

Марина растеряно улыбалась. Пытаясь увильнуть от скользкого, но попала в еще более скользкое — и думай теперь, как завершить беседу.

— Интересно было бы узнать историю вазы. Кто ее сделал. И зачем?

— Чуть ли не сам Чжу Юцзянь, последний богдойский царь, одарил некогда этой вазой одну из своих любовниц. — И поднял палец. — Любовниц!

Опять он гнет свою палку. Смотрела на него с досадой, не зная, что ответить, но тут из дверей зала появился Иосиф, остановился, нервно оглядываясь: почти обрадовалась ему. Завидев их, Бродский заспешил — с улыбкой радости, но и тревогой во взгляде.

— Ты все-таки пришла!

Сказал с преувеличенной бодростью. Грубовато втиснувшись между ними, мазнул Марину в щеку поцелуем — без страсти, скорее как пес, решивший пометить свою территорию:

— О чем щебечете, пташки?

По нему было видно — не ожидал застать их вдвоем. Быстро взглянув на Бобышева, с нарочитым весельем, Марина ответила:

— Вот, Ося, любуемся искусством мастеров востока.

Иосиф искоса обдал Бобышева злым взглядом:

— Эти мастера давно мертвы.

— Но их искусство живо до сих пор, — с некоторым вызовом парировал Дмитрий.

— Правда? — Бродский иронически взглянул на вазу. — Ты про этот древний писсуар?

— Писсуар? — вскипел Бобышев. — Да над этакой вазой несколько человек могли трудиться год.

— Прости, Деметр, но звучит почти похабно…

— Почему же?

— Ваза — как женщина, а если над ней корпят несколько мастеров… Это уже оргия какая-то!

Марина почувствовала, что должна вмешаться:

— Мы пытались понять, что означает надпись на этой вазе, — мягко сказала она.

Бродский бросил взгляд на сосуд:

— Перевели?

— Нет.

Почти не глядя на китайские символы, Бродский озвучил с ходу:

— «Почуявший ветер перемен должен строить не щит от вихря, но ветряную мельницу». — С торжеством взглянул на Бобышева: — Тут и расшифровывать-то нечего.

— Это что, шутка? — встрепенулся тот. — Ты ведь не знаток китайского?

Иосиф ухмыльнулся:

— Деметр, надпись здесь тебе переведет даже гардеробщик. Если его попросить, конечно. — Смягчившимся взглядом окинул друга. — Кстати, Борух нас заждался, так что, камрады, в путь. Публика уже собралась, неистовствует, жаждет моих гениальных стишков, а также, — насмешливо глянул на Бобышева, — крови моих могучих соперников.

Затем обернулся к Марине:

— Ты ведь не уйдешь? Похлопаешь нам с какой-нибудь галерки, да?

Спросил, будто был не уверен, увидит ли он ее в зале. Увидит ли сегодня вообще. Посмотрела на него недоуменно:

— Ну раз я пришла…

Пожав плечами, взглянув еще раз на Бобышева, колко напомнил:

— Но ведь не собиралась. Верно?

8.

Зал выступлений Института стран Азии размещался в одной из бывших гостиных Ново-Михайловского дворца. На публичных мероприятиях Марина предпочитала забиться, как в ракушку, в какой-нибудь уголок. Войдя в помещение, Бродский указал на узкое пространство слева от дверей, рядом с окнами, выходящими на Неву: «Там что-то вроде местной галерки. Тебе будет удобно».

В закутке было малолюдно вследствие очевидного неудобства для зрителя — сцена отсюда казалась меньше, чем есть. Но Иосиф был прав — именно здесь, за спинами остальных, словно бы на задворках предстоящего события, невидимая и неслышимая никому, она чувствовала себя комфортнее всего. Когда-то одни высокородные особы в этих стенах принимали других, звучали учтивые, и должно быть, полные двусмысленностей речи — вроде их с Бобышевым разговора… Но в новую эпоху дворцовая комната была по-простому заставлена серыми рядами марширующих стульев. Стилистика советской мебели странно сочеталась с тяжелым византийским стилем помещения. Стены, обитые ореховыми панелями, когда-то выкрашенными в пурпурно-багряный цвет, но потемневшие от времени до черноты. Багровый потолок с лепниной, позолота которой истаяла в веках. Мраморный камин с претензией на роскошь, в глубине которого, за решеткой, даже издали угадывался толстый слой пыли — в последний раз пламя разжигалось, несомненно, еще до революции.

Сцена, которой предстояло принять поэтический ринг, представляла собой небольшое возвышение над уровнем пола, совсем как эстрада в ее квартире. Бродский успел на нее забраться, зачем-то пробуя ногой. Вдруг, по-мальчишески быстро, вскинул голову: над подмостками красовалась деревянная голова оленя, торчащая из стены. Напротив — мастерски исполненная голова буйвола в яростном реве.

Меж ними, на небольшом пятачке, стояло вразброд несколько стульев — здесь поэты готовились к выступлению. Вот и Бобышев, задумчиво перебирающий листочки своих рукописей — издали отдающие желтизной, словно состарившиеся в древнем зале. Смотрела на него украдкой, осмысливая последний разговор. Неожиданно поднял голову — их взгляды пересеклись. Отвела глаза в сторону, но поздно — заметила, что Дмитрий пробирается к ней.

Вальяжно воцарился рядом, почти коснувшись рукой ее ладони:

— Вспомнилась одна занимательная деталь… Насчет той вазы богдыхановой.

Невольно взглянула на сцену — Бродский нервно смотрел на них. Смотрел, застыв в нелепой позе на подмостках, будто двинулся, пошел за чем-то да так и забылся, застрял в каком-то движении. Марина ярко переживала неуют момента — Дмитрий вновь оказался рядом, а Бродский снова вдалеке, маячит, как неприкаянный, претерпевая момент ревности. И бросил бы все, направился бы к ним, изобретая на ходу шутку — да гордость не позволит. Впервые пожалела, что пришла. Нетерпеливо спросила:

— Так что за деталь?

— Когда царь богдойский преподносил любовнице подобный сосуд, как правило, это был презент с двойным дном. Не просто подарок, но и напоминание.

— О чем?

Марина все еще косилась на сцену, Бобышев сделал паузу, тоже глядя на Бродского. Вдруг поняла, он медлит специально — чтобы позлить Иосифа.

— О верности, конечно! Если возлюбленную богдыхана ловили на измене — незадачливых любовников убивали, а кровь сливали в ту самую вазу.

Попыталась изобразить насмешливое удивление:

— Стало быть, так вершилось возмездие — если не угадала с выбором цветка?

— Да. Вот поэтому-то объем этих ваз был рассчитан как минимум на литраж крови двух невысоких китайцев эпохи Мин.

— Какое потрясающее знание тонкостей эпохи, товарищ экскурсовод. Кровь в жилах,