Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

Спускались в молчании, будто там, наверху, между ними что-то произошло.

— Знаете, Марина, взять эти ящики. Лежат в каком-то соборе, глухие, забитые гвоздями, сваленные в штабеля. Но иные — лучше и не открывать.

— Почему же?

— Ты забиваешь что-то в себе гвоздями, ты как ящик… И лучше других понимаешь — лучше бы и не вскрывать.

Бобкин сад был безлюден. Три десятка деревьев, охранявших желтое трехэтажное строение с аркой — сквозь кроны проглядывают купола собора. Бобышев пытался оживить беседу — «бывшие конюшни, должно быть, но зачем здесь арка, неясно». Почти и не слушала — манила река. По начинающему уже желтеть склону спустились к Неве.

— Вот земля, о которой просили. А также и вода. И воздух, — сказал Дмитрий. — Полный набор стихий…

— Не хватает, кажется, огня.

Он зажмурился на светило, зажатое синевой:

— Отчего же? Вот вам и огонь с небес.

Села в плаще прямо на песок, вытянула ноги к воде.

— И где же эти ваши солнечные дети, носящиеся по пляжу?

— Это летом… Хорошо приходить сюда в тепло. Жаль, что не сезон.

— Почему же? И осенью замечательно.

Марина кивнула в дальнюю перспективу:

— Замечательная чересполосица красок. Не находите? Синяя река, за нею серые крыши домов, и снова синева — но уже небес.

— Джозеф говорил, вы учились у Стерлигова?

— Владимир Васильевич — велик, — сказала безапелляционно, как бы сразу давая понять, где границы дозволенного. — И да, я его ученица.

— Доводилось о нем слышать… Но краем уха. Все никак не могу понять, в чем сущность его метода.

— Я объясню. Взгляните, к примеру, вон на тот дом — с башенками. Как бы вы его нарисовали?

— Даже не знаю. Я не художник. Я, скорее, опишу, чем напишу.

— Не важно — описать или написать. Живописец, поэт или просто человек… Так или иначе, каждый из нас преобразовывает окружающее пространство в некое личное видение, свойственное только ему. И этот образ вы, поэты, выражаете словами. Мы, художники, перекладываем на бумагу. Преобразование картины внешнего мира в образ происходит согласно внутренней природе. Каждый руководствуется исключительно своим видением мира.

— Иначе говоря, истина условна. И каждый увидит то, что захочет, что готов видеть? Получается так?

— Как же вам объяснить. Взять, например, некий день. Что бы не произошло — мы увидим его по-разному. И опишем по-разному. И нарисуем. Итак, каждый человек чувствует по-своему, индивидуально. И вот тут на сцене появляются кубисты. Знаете, конечно?

— Разумеется.

— Так вот, товарищи кубисты решили свести этот парад индивидуальностей к минимуму. Привести преобразование к некоему общему знаменателю. Они предложили метод преобразования мира через единый для всех прибавочный элемент — прямую линию.

— Я не понимаю. Вы говорите о прямых линиях. Почему тогда — кубизм?

— У кубистов даже человеческое лицо подается через прибавочные элементы — прямые линии. Выпрямление линий дает интересный эффект: человеческий глаз видит это как кубы. Отсюда и название — кубизм. Выразить мир через единый универсальный преобразователь — в этом и есть суть маленькой революции, что они сотворили.

— И вы рисуете кубами?

— Нет, конечно. Стерлигов был учеником Малевича. Он взял у Казимира главное: саму идею преобразования, видимую через прибавочный элемент. При этом Стерлигов изобрел свой собственный прибавочный элемент — кривую линию.

Бобышев задумался:

— Марина, но ведь если подумать, на этом список и заканчивается. Прямая добавочная. И кривая добавочная. Это ведь все?

— Получается, так.

— А если экстраполировать эти теории на судьбу человека… Мы сами, получается, выбираем свой путь — прям он будет или крив?

И хотя Бобышев оставался все так же серьезен, почувствовала скрытую насмешку. Марина встала.

— Мне все же пора. Спасибо за прогулку.

И он догнал ее снова — у края песка.

— Уверен, вы превосходно рисуете.

— А я вот нет.

— Почему же?

— В моих рисунках — сплошные кривые!

— Хочу напроситься в гости.

— Это зачем?

— Заинтересовали рассказом о прибавочных… Хочу взглянуть. Марина, ну пожалуйста, я серьезно!

Смотрела на него молча — верно, последняя встреча, — и вспомнилось об уже ненужном Лившице. Почти увидела, как вынимает книгу на прощанье, прикладывает к его груди, с усилием, почти с ненавистью — и как он машинально накроет ее ладонь своей.

Но томик так в сумке и остался. Мягко сказала:

— Приходить ко мне не стоит. Прощайте, Дмитрий.

6.

Что-то менялось в ее жизни, менялось. Возвращалась из магазина, вошла с авоськами в свою парадную — как входила много раз, — вошла, казалось, чтобы пройтись, промчаться по ней обычным шагом.

Но встала вдруг, огляделась придирчиво: широкий коридор с белым, изогнутым дугой потолком. По своду — мещанская лепнина в виде розочек. Почтовые ящики по правую руку, жадные до писем. Долгие, стертые полы, по их окончанию — выход на лестницу, как лаз в нору.

Не единожды лицезрел это Бродский. Скоро увидит — в свой первый раз — и Бобышев. Встанет, должно быть, где стоит сейчас она, и будет жадно, жадно присматриваться к старым камням. К этим вот розочкам. Ко всему тому, что оглаживал взглядом и Ося — но настал черед другого.

Что-то рушилось в ее жизни, рушилось — начиная с возвращения в Ленинград. Просто громыхнуло, со страшным треском, в день нелепого визита к Бобышеву. И казалось, тема закрыта, но телесным, стыдливым жаром всплывало по ночам. А вчера вдруг столкнулись, нос к носу, в книжном магазине — и это был уже другой Дмитрий, настойчивый, цепкий к словам, внимательный к оговоркам. Уцепившись за одну из них, он все же напросился в гости. Онемев, где-то даже охнув в глубинах сознания, вдруг согласилась. Вновь выпросила номер его телефона — якобы потеряла (чего хотела этим добиться?) Надменно обещала звонить, как выкроит время (глупо, что набрала его в тот же вечер).

Из магазина разошлись — каждый в свою сторону, но отправились словно бы к одной точке. Шла сбитая с толку, с книжками, прижатыми к груди, в неясных чувствах от этих кратких минут общения. Согласие принять его в гости было опрометчивым. Остановилась, оглянулась, будто мог идти следом — и именно в этот момент прониклась долгожданной точкой душевного согласия.

Да, согласилась на его визит. Но лишь для того, чтобы дать ему понять: все изменилось. Что она вышла из того низкого статуса, в который вогнала ее та нелепая встреча, вызванная игрой воображения, захлестнувшей ее ровно на день, да что там — на несколько часов. Как же ему это объяснить? Да нет же, не нужно ничего