Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

Годы спустя он сказал мне, что я будто бы написал, что он «имел ресурсы». Конечно, я не знал, какие у него ресурсы, я лишь утверждал, что он — человек «находчивый». И события это подтвердили.

«В нашей квартире на улице Монтевидео я, человек „огромных ресурсов“, бессонный и начеку, стерёг оружие (38 Smith Wesson и 45 Colt G. Model), которое, как и я, отдыхало, ожидая действия — не знаю, с большим ли страхом или с большим желанием, чтобы враг пришёл и поставил конец всем страхам, всем надеждам и, окончательно, всем ожиданиям, — я занимался своими теологическими упражнениями, которые если и имеют какую-то заслугу, то лишь в их абсолютной искренности.

Боже мой, если ты существуешь, ведь ты не можешь существовать; а если существуешь и допускаешь всё это зло, все эти страдания, всю эту несправедливость — значит, ты сам себе противоположность, Дьявол и Вельзевул, и получаешь от этого удовольствие. Я ничего не буду у тебя просить. Потому что почему бы ты даровал мне то, чего отказал всем нашим близким? Доказано, что ты глух к страданиям и человеческим мольбам. Кроме того, после всей этой истории с недоверием к твоей доброте было бы даже позорно теперь, в нужде, притворяться верующим и поклоняющимся. У меня не хватит кожи на такое лицемерие.

Давай заключим договор. Я ничего у тебя не прошу и ничего не обещаю. Каждый сам по себе. Как будто мы друг друга не знаем».

Сначала, из того убежища на улице Монтевидео, Рейно вместе со своей спутницей обошёл автобусные терминалы, чтобы раздобыть несколько удостоверений личности (DNI), которые были бы похожи на их собственные и на данные их детей. Он знал немного о подделке документов. Однако, будучи человеком «находчивым», он несколько дней проводил в публичных библиотеках, читая всё о чернилах, жидкостях для их выведения, штампах, качестве бумаги и всей нужной информации. Несомненно, он начал изучать это с момента, когда китайцы изобрели чернила. Терпеливо использовал несколько документов для проб, пока не изготовил все необходимые. С ними и прежде всего с хорошей долей мужества, превосходящего страх в их квартире, они решились пересечь границу с Бразилией. Оттуда до Финляндии дорога была уже прогулкой.

Тем не менее прошло долгое время, прежде чем я смог поехать в Хельсинки, чтобы встретиться с ним. Я прибыл в аэропорт столицы Суоми и увидел там «Каль Виву», или Тито, или Эстебана… сидящим в баре. Он отпустил бороду. Его лицо упрямо отказывалось выражать эмоции: как фон Сидоу в сцене за столом в «Источник девы». Мы не виделись уже много лет. Было тысячи вещей, о которых нужно было рассказать, объяснения, которые нужно было дать и получить, боли, которыми нужно было поделиться, братья, которых нужно было оплакать, настоящее, которое нужно было прожить, и будущее, которое нужно было обсудить.

Мы прошли по улицам Хельсинки к его дому и остановились на рынке, чтобы купить свежей рыбы. Как же это по-рейновски! Придя домой, всего через час, мы оба почувствовали, что время исчезло. Мы были там, как будто виделись вчера.

«Если бы меня спросили, какой момент моей жизни самый значительный, заставив выбрать между тысячами значительных мгновений — рождением детей, влюблённостью, вкусом победы после труда, смертью, исчезновениями, холодом отсутствия, который сгущается и делает каждое мгновение мучительно тяжёлым, возможными обязанностями и шевелением вины и т. д., — я бы без колебаний сказал, что этот важный момент случился на улице в Сарате, когда ты предложил мне принять участие в той встрече, в доме Гордого. После этого момента ни моя жизнь, ни история, ни история Аргентины уже не были прежними. Хотя тогда я этого ещё не знал».

14 января 2001 года, в воскресное утро, я только что вернулся после недели, проведённой в Ла-Паломе, Уругвай, как вдруг зазвонил телефон:

— Алло, это Фельмо, из Сарате.

— Фельмо?

— Ну, слушай, должен сообщить тебе плохую новость… сегодня утром умер Гордый.

Ровно за два месяца до этого, 14 ноября, Рейно писал мне из Хельсинки, отвечая на мои просьбы о предложениях для этой книги:

«Гордый, чёрт побери, Гордый. Зачем ты просишь у меня советы, если он у тебя под рукой? Проблема в том, чтобы описать его таким, каков он был: смесь пройдохи, ростовщика, авантюриста, дурака во многом, не храброго, а безрассудного, настоящего революционера, чрезвычайно опасного, если выходил из-под контроля; человека, выдержавшего пытки и использовавшего их, чтобы дразнить своего „идеологического врага“. Народного человека, способного ценить и придавать ценность лозунгам и переводить интеллектуальное в понятное народу. Ходячее противоречие, ни больше ни меньше, чем ты или я, но, может быть, с меньшим умением притворяться. Или с меньшей аккуратностью».

И тут мне вспомнилась дона Селия — простая женщина, мать двух молодых профсоюзных активистов, один из которых был лидером металлургического профсоюза в Вилья Конститусьон. Женщина по инстинкту не доверяла студенческим активистам, которые приходили искать её сыновей, чтобы заинтересовать их линией своих партий. «Это были люди, которые не сгибали спину и слишком много болтали, — говорила она, — а один даже встряхнул стул, перед тем как сесть». Конечно, со стулом это, возможно, был случайный эпизод, но за грешников расплачивались и праведники. Гордо Мадера тоже зашёл к ней домой с целью привлечь ребят, которые, как видно, были лакомым кусочком для левых организаций. Сыновья ещё не пришли, и Гордо начал разговаривать с матерью, обмениваясь кулинарными рецептами. Он знал неизвестно сколько способов готовить чечевицу, а она посвятила его в секрет парагвайского супа. Но Гордо не ограничивался теорией, и, поскольку ребята задерживались, он тут же засучил рукава и встал у плиты. Как будто у него было всё время мира — своё и чужое, — он стал говорить о кулинарных искусствах, потом перешёл к уходу за растениями и даже к тому, как выводить упрямые пятна с одежды. И конечно, говорил о политике. Женщина подумала, что с такими людьми революция будет не только благим делом, но и вполне возможным. Спустя какое-то время её сын-металлург заболел, и Гордо, с чайником в руке, проводил часы у его постели, поддерживая компанию, говоря обо всём на свете и, разумеется, о партийной линии и «стратегии революционной войны».

Да, таким был Гордо Мадера. Человек, всегда стремившийся быть хорошо информированным, он способствовал обучению активистов; хотя сам он не «обучался», а «информировался». Он пришёл из УКРИ и присоединился к Праксис после кризиса, вызванного