Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини
Так мы подружились в те времена, когда рабочие устали ждать, «оседлав, пока прояснится», — как велел генерал Перон, — и начиналось наступление.
Мы начали с профсоюзной деятельности. Рейно был делегатом UOM (Металлургического рабочего союза); я был его советником в его вечных конфликтах с двумя личными врагами: членами бюрократической внутренней комиссии и немецким мастером — только что прибывшим, — который на своём ломаном испанском никогда не мог закончить предложение, включив прямое дополнение. Бедный немец мог понять леность смуглых аргентинцев, но не укладывалось в его квадратной голове, что Рейно, этот сын европейцев, блондин и образованный, мог быть таким мятежным.
Мы организовали первую ячейку ПРТ-ЭРП вместе с Толстяком Мадерой и начали тренировки, политические планы, курсы по безопасности, обсуждение внутренних документов.
Рейно был машиной инициатив и энтузиазма, одновременно — потоком теоретических и практических размышлений, которыми он мог делиться, особенно со мной. В то время он встречался с терпеливой Глорией и готовил свою свадьбу.
«Тридцать лет. Кто бы мог подумать! Совпали два события. Одно — свадьба (которая чуть не сорвалась), и в ту же самую ночь — пердеж или ветра немного сильнее обычного. Кто командовал? Кто распределял задания? Почему войну хотели начать в спешке?»
Действительно, той ночью наша группа провела операцию — установила «трубу» (бомбу) для того, чтобы припугнуть одного сотрудника диктатуры. На отходе мы потеряли связь с Мадерой. Уже рассвело, а Толстяк всё не появлялся. Рейно участвовал в операции, а к полудню должен был быть в загсе, чтобы жениться. Телефона у него не было, а единственным транспортом — кроме общественного — были велосипеды. В итоге я вышел на Мадеру около семи утра и даже не знал, где находится дом невесты. Я решил действовать с осторожностью и отправился прямо в загс. Когда я пришёл, то увидел с площади новоиспечённую пару: Рейно — в безупречном тёмном костюме — и сияющую Глорию. Не могу сказать, как выглядело лицо жениха, который, помимо обычных предсвадебных нервов, ещё и боялся, что в любой момент появится полицейская машина, чтобы его арестовать. Я решил показаться, чтобы он понял, что опасности нет. Но Рейно предали нервы, и когда он меня увидел, сложил руки рупором и закричал посреди свадебного марша: «Худооой!» Я подошёл, как будто ничего не знал, поздоровался и глупо спросил: «Привет! Какая случайность! Что делаешь?»
Когда ЭРП появился на национальной сцене с операцией в 24-м отделении полиции Росарио, в ходе которой были убиты двое полицейских, в рядах партии разгорелась напряжённая дискуссия о жестокости происшедшего и о том, можно ли было избежать нежелательных смертей. Рейно и я разделяли беспокойство по поводу отсутствия политической целесообразности и опасности милитаристских тенденций. Центральный комитет разрешил спор, приказав «выяснить мнение рабочих». Мадера пошёл к своим железнодорожным и мясокомбинатским контактам и передал их ответ: «Товарищи говорят, что хороший мент — мёртвый мент».
Но ни Рейно, ни я не были людьми, которых можно было бы заставить подчиниться «рабочизму» — по крайней мере в то время, возможно потому, что мы всё ещё оставались настоящими рабочими. Мы знали «класс» изнутри, потому что были его частью, и знали его величиго и её слабости, его героизм и его трусость — прежде всего тот «узкий горизонт фабрики», который ограничивает мировоззрение. Дискуссия углубилась. Этот «жёсткий» Рейно, который без оговорок участвовал во всех миссиях — авантюрах в экзистенциальном смысле, а иногда и в буквальном — в самых рискованных или неопределённых, которые ему предлагались, — в каждой ситуации нуждался в том, чтобы проверить неизбежность каждого акта насилия. Принятие политической стратегии, включающей применение вооружённой силы — очевидного насилия, — не было для него полным оправданием любого акта насилия. Рейно принимал роль агента Истории, но восставал против того детерминизма, который успокаивает совесть.
«Помню одного аргентинца, члена компартии, который в Мозамбике говорил мне, что мы непременно должны проиграть, потому что нам не хватает „стратегии власти“, которой должны быть подчинены все наши действия (цели и средства), и что не пытать врага, например, — это глупость, во-первых, потому что это наивно, во-вторых, потому что это держит тебя в наивности. Я ему сказал, что такая революция меня не интересует, а он настаивал, что именно это и есть лучший пример нашей наивности».
Гильермо — внешне более «мягкий», менее рациональный, чувствительный — казалось, однако, принимал «требования Истории» более естественно, как научные законы. При этом Гильермо производил впечатление человека, незнакомого со страхом, демонстрировал уверенность, граничащую с безрассудством, — что противоречиво для такого широкого духа, как его. Ведь, как известно, чем более закрыт дух человека, тем большую уверенность он ощущает. Открытые умы, охватывая гораздо более широкий спектр возможностей, питая воображение и фантазию щедрее — в положительном и отрицательном смысле, — более склонны к сомнениям и невыразимому. Эта чрезмерная уверенность вредила его инстинктам самосохранения, которые через определённую долю недоверия делают нас иногда осторожнее. Именно это было сильной стороной Рейно. И вот в двух братьях, детях одних родителей, выросших в одном социальном окружении, проявлялись разные черты и постоянные противоречия внутри одной и той же последовательности — этики действия. По этому поводу Рейно писал мне:
«Полагаю, что такие элементы, как примеры родительского дома, формируют или деформируют нас на всю жизнь, и мы тащим эти полученные там элементы через все начинания, придавая им небольшой оттенок, оставляя небольшой след».
Гильермо был типичным представителем политического поколения 70-х. Поколения действия, абсолютизации поступка (Рейно, Мадера и я принадлежали к 60-м). Не важно, насколько мала была разница в возрасте. Молодые люди, которые радикализовались политически и вступили в борьбу без прямой традиции — в отличие от членов компартии (партии эндогенной, если когда-либо существовали такие) или сотен перонистов, унаследовавших традицию отцов. Молодые люди, которые обладали смелостью творить и использовали свой живой ум с точностью, чтобы руководить коллективным действием.
Гильермо был хорошим политическим руководителем и начал проявлять способности военного командира, когда всеобщая милитаризация партии назначила его «лейтенантом Раулем».
Когда репрессии начали операцию под названием «Индустриальная герилья» — прикрытие для цели уничтожить рабочее неповиновение в Вилья-Конститусьон, промышленной крепости к югу от провинции Санта-Фе, — Гильермо был ответственным за Региональное командование Побережья Параны ПРТ-ЭРП. Он немедленно организовал партийные ряды так, чтобы выдержать удар, не потеряв политической и военной инициативы, — что ему действительно удалось, поскольку репрессивное наступление лишь немного затронуло структуру. Это была особенно заслуженная задача, так как регион простирался по всему северу провинции Буэнос-Айрес и югу Санта-Фе. Тем не менее его осторожность не уберегла его