Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

Ханна эмигрировала в Америку, чтобы обосноваться в нашей Дельте Параны. Я всегда представлял, что эти финны выбирали место, напоминающее их зелень и воды, но кто знает, как было на самом деле с их прибытием и выбором жить в Аргентине. Или, возможно, у них не было выбора, и они шли по пути моих собственных бабушек и дедушек — разочарование в завоевании пампы, позже превратившееся в исход из деревни в город.

С Рейно мы мало говорили о приезде его родителей в Аргентину. Думаю, просто не было возможностей и времени. Возможно, когда-нибудь мы это обсудим… Мы также мало говорили о его матери, Ханне, но не по причине нехватки времени; он не может, а у меня не так уж много мужества, если можно так сказать.

Ханну я видел мимолётно несколько раз в нашем подростковом возрасте, когда она была «дона Ана», соседка моих тёток, и через моих кузенов я познакомился с Гильермо, её младшим сыном, которого она называла «Вильхо». Я ходил к ним домой, потому что Гильермо помогал мне готовиться по химии, и присутствие матери почти не ощущалось. Казалось, она намеренно не вмешивалась в жизнь своих детей.

Годы спустя, уже взрослые и готовые стать родителями, мы с Рейно начали заниматься активизмом в CGT де лос Аргентинес и в ПРТ; из того времени мои воспоминания немного точнее.

Сейчас я вижу её сидящей в углу кухни того старого дома на улице Трес-де-Фебреро. Она говорила мало, с неуловимым акцентом, перенесённым из финского в испанский. У неё был умный взгляд, прежде всего такой глубокий, что казалось, можно заглянуть в глубину её души, которая, по крайней мере для меня, оставалась непостижимой. Конечно, нельзя игнорировать собственные культурные предрассудки, которые заставляют видеть в каждом финне меланхолика, заглядывающего за пределы тела. Тем не менее у меня сложилось впечатление, что Ханна смотрела не внутрь себя, а изнутри, чтобы понять внешнее. Возможно, это был её способ искать существование через сущность.

Возраст? Не знаю, никогда не узнавал, сколько ей было тогда. Я также не хотел собирать информацию для написания о ней, хочу оставить, чтобы её дух направлял меня. Лицо страдальческое, думаю, она выглядела старше своих лет, возможно, как наследие сурового климата Дельты. Я всегда считал её лютеранкой и этой подготовке приписывал её серьёзность, особенно в контрасте с Гильермо, её точной копией, но в нём постоянный праздник оптимизма. Одно я знаю точно: Ханна никогда не проявляла ни малейшей легкомысленности; даже её шутки были серьёзными. У Рейно есть многое из «этого» в его неиссякаемой способности к иронии.

Как бы то ни было, моё восприятие её в те первые времена было таким: разочарованная, смирившаяся и с малым желанием жить, будто не находя смысла даже в поисках того, что искала, и кто знает, знала ли она сама, что это было. Повторяю, это моё восприятие, восприятие молодого дерзкого человека, утверждавшего свою уверенность во всевластном рационализме.

Первые признаки разрыва, если таковые были, дошли до меня через «телеграф» семьи в том городе, где все знали друг друга. В то время, когда Рейно выдвигался делегатом UOM — во времена диктатуры Онгании, — Ханна высказала свои опасения моему дяде, соседу, пассивному коммунисту, но с большой этической выдержкой, которому она оказывала большое уважение. Сосед её успокоил и сказал, чтобы доверяла своему сыну и друзьям, которых молодой профсоюзный деятель сумел найти. В итоге Рейно был избран, и «дона Ана», узнав об этом, с радостью пошла к дому дона Луиса, чтобы отпраздновать победу сына вином, перед ворчанием робкой и трезвенной жены моего дяди, которую пугали и политика, и вино. (Интересно, узнал ли когда-нибудь Рейно, что его мать отпраздновала с «skol!» завоевание внутренней комиссии Cometarsa?)

Позже Гильермо тоже присоединился к активизму ПРТ-ЭРП и делал всё, как всегда, со страстью, упорством и креативностью, включая свой слегка небрежный и уверенный стиль. Похоже, он недостаточно ясно говорил со своей матерью, как и Рейно прежде. Так обычно происходило, поэтому хотя мой рассказ не точен, я считаю его правдоподобным.

Однажды Ханна выглянула в огромную комнату своих детей (двое, очень светловолосые) и с удивлением увидела несколько тёмных голов, спящих на импровизированных кроватях. Вторжение в её дом? Вторжение «снаружи» внутрь? Встреча с «чем-то»? Ощущение, что жизнь — это «то», но это также «это»? Не знаю, но могу реконструировать её собственные слова через знакомый рассказ — рассказ моей матери — о том, как она отчитала своих детей. Возможно, она сделала это на финском, но свидетель слышал это из её уст на испанском.

Действительно, однажды днём моя мать была в гостях у брата, моего дяди Луиса, когда пришла дона Ана. Разумеется, моя мать знала, что это была мать Рейно и Гильермо и что по крайней мере первый был в ПРТ, но не знала, насколько она осведомлена о политической активности своих сыновей. Поэтому она не удивилась, когда дона Ана, не имея возможности говорить открыто, упомянула, как бы мимоходом, что в определённый день собирается пойти на кладбище на могилу своего мужа, которая находилась прямо напротив могилы сестры моей матери. Сообщение было понято, и, словно в «Мыловарне Вьетес», там встретились две «старушки». Дона Ана разошлась с неожиданной болтливостью. Её глаза сияли, разделяя материнскую гордость с тем, кто мог это воспринять без оговорок: «Да, я уже заметила некоторые странности, посылки, которые туда-сюда ходили, листовки, редкие приходы и уходы, в общем, я начала волноваться. Что это? Что они задумали? Когда мне сказали, что они делают революцию, я испугалась и сказала: „Что бы подумал ваш отец, если бы жил?“». Ответ, по её словам, был резким, уверенным, неоспоримым, и я могу предположить, что это произнёс Рейно: «Если бы отец жил, он полностью согласился бы с нами!» «Я остолбенела, — продолжала она матери, — это было как откровение. Я не понимала и не понимаю много в политике, но в одном я уверена: если мои дети этим занимаются, значит, это нужно делать».

Императив категорический по Канту? Субъект, перестающий быть объектом? Историческая память бессознательного? Сартровская ответственность? Пробуждение сознания? В любом случае, у Ханны это не было «сознанием как субъективным зеркалом реальности», а эмоциональным потрясением, закреплённым в доверии и гордости за детей.

Фактически дом на улице Трес-де-Фебреро стал пунктом временного пребывания активистов, которые приносили Ханне это «снаружи» самым неожиданным образом и ещё с социальными привычками, противоречащими её собственным и не всегда рекомендованными. Через её дом проходили некоторые