Thornbird - Эль Кеннеди

— Всегда, — шепчет он в ответ, и что — то тёплое и сладкое разливается у меня в груди.

Через несколько минут Коннор бросает лопату и потягивается.

— Забудьте. Это пустая трата времени.

Все кивают, включая меня. Эта экспедиция с раскопками была полным провалом, и я чувствую себя полной дурой.

— Простите, ребята. — Я встаю со вздохом. — Я правда думала, что мы здесь что — то найдём.

— Всё нормально, — тянет Чейз. — Мне всё равно нечем было заняться. — Он тоже встаёт и бросает сигарету на землю.

— Чейз! — визжит Жасмин. — Ты хочешь устроить лесной пожар? Затуши!

Она указывает пальцем на окурок. Он начинает тлеть. Закатив глаза, Чейз наступает на него ботинком.

И раздаётся металлический звон.

Мы все смотрим на землю, затем друг на друга.

— Какого хрена? — спрашивает Жасмин.

Моё сердце бешено колотится, когда я смотрю, как Чейз снова бьёт ногой по земле.

Звон.

— Эй. Дай — ка мне лопату, — говорит он, кивая Эверетту.

Эверетт протягивает её, и парни начинают разгребать землю и сухие листья, пока наконец не показывается чёрная металлическая панель. Она размером примерно метр на метр, с защелкой с одной стороны и ручкой.

У меня перехватывает дыхание.

— Это люк?

Чейз отпирает замок и дергает за ручку. Дверь с металлическим скрежетом открывается, являя тёмный провал внизу.

— Вот это да, — выдыхает Коннор.

Мои чувства точно такие же. Я направляю свет телефона внутрь и вижу проход с крепкими стенами и лестницей, ведущей вниз как минимум на пятнадцать футов.

— Что это? — спрашивает Эверетт из — за моего плеча. — Какое — то бомбоубежище?

— Мне всё равно, — говорит Жасмин, отступая. — Я не пойду вниз.

— Ну а я пойду. — Чейз открывает люк до конца и начинает спускаться, не оглядываясь.

Немного помедлив, я следую за ним, а за мной — Коннор. Я не уверена, идут ли Эверетт и Жасмин. Я слишком сосредоточена на том, что впереди. Когда я достигаю последней перекладины, Чейз протягивает руку и помогает мне спуститься на землю, затем направляет свет телефона по коридору. Он такой узкий, что ему приходится поворачиваться боком, чтобы пройти, но он, кажется, уходит дальше луча фонарика.

Я иду за Чейзом. Проход выложен грубым камнем и землёй, и вскоре мы натыкаемся на бумаги, приколотые к стенам.

Рисунки.

Женщин.

Я видела работы моего отца раньше и узнаю их сейчас.

Это работы Габриэля Торна.

— Боже, — шепчу я, замирая. — Боже мой. Это оно. Это его место.

Мои ноги отказываются двигаться. Чейз, должно быть, чувствует это, потому что тянется назад, его рука ищет мою. Он переплетает наши пальцы и сжимает их.

— Всё в порядке, — хрипло говорит он, ожидая, пока я подам знак, что готова идти дальше.

Сделав несколько глубоких вдохов, я киваю.

— Я в порядке. Пошли дальше.

Он двигается медленно, и я следую за ним, пыль и паутина застилают мне глаза. Вскоре Чейз останавливается. Я заглядываю через его плечо и вижу массивную металлическую дверь.

Громкий скрип разносится по тесному коридору, когда он открывает дверь, и затем в лицо мне ударяет волна влажного, зловонного воздуха.

— Чёрт, — бормочет Чейз, направляя фонарик внутрь.

Я чувствую, как его тело напрягается, прежде чем он поворачивается ко мне.

— Райан, — цедит он, сжимая мою руку. — Думаю, тебе стоит вернуться.

Он от чего — то меня защищает. И как бы мне ни хотелось ему довериться, меня тянет к этому, и я качаю головой, испытывая болезненное любопытство, смешанное со страхом.

— Нет. Я хочу видеть.

Позади меня Коннор спрашивает:

— Что там, чувак?

Чейз продолжает смотреть на меня.

— Ты уверена?

Я сглатываю, уже зная, что, что бы ни ждало меня за этой дверью, я никогда этого не забуду. Это пугает меня, но я говорю себе, что это лучше, чем ничего не знать, лучше, чем все эти годы мучений.

— Пошли, — твёрдо говорю я.

Мы заходим в комнату, и мне приходится прикрыть рот, чтобы не вдохнуть эту вонь — старую, затхлую и густую. Первое, что я вижу, — это гигантские птичьи клетки. Они больше тех, что я видела много лет назад.

В каждой из них — скелет.

Все они — лишь кости. На некоторых есть украшения. Их волосы длинные и всклокоченные, глазницы пусты. Пальцы некоторых всё ещё обхватывают прутья.

Они были заперты здесь, в больной коллекции моего отца. Его красивые воробушки.

Когда я становлюсь свидетелем этого гротескного зрелища, я внезапно вспоминаю, что он сказал мне, когда мне было семь, когда я смотрела, как он строит одну из своих мини — клеток.

— О, маленький воробушек. Почему у этих милых созданий не должно быть своего дома? — спросил он меня.

— Но, папочка, — запротестовала я, — в клетках они не могут свободно летать. Они в ловушке.

Он усмехнулся.

— Потому что некоторые птицы такие красивые, что они должны кому — то принадлежать. Иначе все бы захотели их. Они были бы в опасности.

Мой отец считал, что эти женщины были слишком красивы, слишком драгоценны, поэтому они должны были кому — то принадлежать.

Ему.

В его извращённом сознании он думал, что защищает их.

Вместо этого он убил их.

Я смотрю с отвращением, разглядывая все клетки, подвешенные к потолку на крюках. Одна, две, три... Боже мой, их так много. Они томились здесь. Возможно, он кормил их, заботился о них, своих маленьких воробушков. Но в конце концов...

— Господи, — стонет Коннор. — Господи, вот это да.

Я подношу руку ко рту, переходя от одной клетки к другой. Я не знаю, что чувствовать. Маленькая часть меня всегда надеялась, что это было какое — то большое недоразумение, что он был невиновен, защищал кого — то другого. Но это явное доказательство уничтожает всю надежду.

Мой отец действительно был монстром.

Мы все вздрагиваем от испуга, когда у двери раздаётся вздох.

— Какого хрена, — восклицает Жасмин, её безумный взгляд мечется по маленькому, затхлому помещению.

Ошеломлённый Эверетт стоит рядом с ней. Он застыл на месте, не двигаясь с порога, пока Жасмин спотыкаясь идёт к нам.

— Смотрите, — хрипло говорит Чейз. — На всех клетках снизу есть таблички.

Он прав. На табличке у основания каждой клетки выгравировано имя. Коннор стирает пыль с одной кончиком пальца, читая имя вслух.

— Воробей Лидия.

Лидия Сингх. Первая жертва моего отца.

Одно за другим Коннор читает имена этих бедных душ, этих женщин, погибших от рук моего отца.

Воробей Вайолет. Воробей Джоанна. Воробей...

Боже, меня сейчас вырвет.

Я отвожу взгляд от клеток, не в силах больше это выносить.

Мой отец