«Индекс» без индекса - Федор Федорович Шахмагонов
На этот вопрос я не мог ответить. Мне тоже был непонятен Баландин. Излишняя подозрительность? Так нет же. Излишняя подозрительность утомительна, и она проявилась бы раньше. Ранее таких заскоков у Баландина никто не отмечал. Личные счеты? Что-то там с диссертацией, с аспирантурой. Но это было так давно... Объективно его действия чем-то напоминают действия Фишера. Но тот — наш враг, а клевета — одна из форм борьбы против нас. А чего же хочет Баландин, чего он добивается?
— Баландин настойчиво просил приема — продолжал Юрий Александрович. — Мне пришлось с ним встретиться...
У нас к этому времени разобрались в истории с диссертацией и в истоках неистовства Баландина.
Чарустин в своей диссертации резко разошелся с выводами своего профессора по некоторым техническим вопросам — по существу, разрушил теорию профессора. Тот не внял выводам своего аспиранта и «зарезал» его диссертацию. Чарустину пришлось уйти из аспирантуры. Баландин был учеником того же профессора, его выдвиженцем, его приверженцем.
Неужели расхождения в технических теориях могли привести Баландина к разоблачительной горячке?
Я выехал в Энск.
Надо было кончать дело с расследованием причин катастрофы.
Встреча Баландина и Осипова в ресторане перед визитом Осипова к следователю в прокуратуру. Не в этой ли встрече и окончательный ответ на вопрос?
Осипов. Еще один человек, еще одна биография, еще один характер. Он вошел ко мне в кабинет, сел и замер в ожидании. Его темные глаза смотрели с тревогой, он был бледен, но минутами на его лице проступали красные пятна. Волновался. И сильно волновался. Боится. Я это сразу понял — по походке, по взгляду, по нервному напряжению. Чего же ему бояться?
Ему тридцать три года. Стало быть, сознательная жизнь умещается в каких-то пятнадцать лет. Институт, работа в разведывательных геологических партиях. Какой у него рабочий стаж?
Я заглянул в анкету. Странно. Рабочий стаж всего пять лет. Тридцать три года, а работает только с двадцати восьми лет. Человек кончает институт в двадцать один, в двадцать два года. Что он делал до двадцати восьми лет?
— Почему у вас, Григорий Осипович, такой маленький трудовой стаж? — спросил я его.
— Почему маленький? — с обидой переспросил он меня. — Я сразу же после института пошел на работу.
— Сколько вам было лет, когда кончили институт?
— Двадцать восемь...
— У вас был перерыв в учебе?
— Много перерывов. Болел...
— Когда вы поступили в институт?
— Сразу, как кончил школу.
— Вам было?..
— Мне было семнадцать лет...
— Одиннадцать лет учились в одном институте?
— Одиннадцать лет... Я же болел. Это разве относится к делу?
— Не относится! — ответил я ему. — Просто любопытная история... Если бы вы еще работали...
— Нет, я не работал. Я учился, когда мне позволяло здоровье.
— Что же у вас со здоровьем?
— Переутомление... Мозговое что-то, нервное...
— Возможно, возможно...
Он не производил впечатления больного, но впечатление в таких случаях может быть и обманчиво. Я пометил себе: запросить справку у врача.
— Григорий Осипович! Нас интересует всего лишь один вопрос. С вами беседовали в прокуратуре, состоялась даже очная ставка. Дело, как известно, передано нам. Была докладная?
Дрогнули веки, он поднял на меня темные глаза. В них метался страх.
Минута, другая молчания. Он лихорадочно ищет в каких-то мной оброненных словах, в жестах моих: что нам известно? Что?
Едва внятно он произносит:
— Не было докладной... Я не хочу, чтобы у меня были тайны от Комитета государственной безопасности.
— Не имеет смысла иметь от нас тайны. Зачем же вы дали эти показания в прокуратуре?
— Испугался... Я не понял, что там произошло на нефтепроводе. Баландин мне пригрозил расстрелом...
— Вам? За что же?
— Дескать, все будет приписано мне, Чарустин большой начальник, его отведут от ответственности...
— А где происходил разговор?
— В номере.
— Рассказывайте все.
Осипов попытался что-то сказать, но поперхнулся. Слова не выдавливались. Человек любит выглядеть перед другими красиво, а здесь надо признаваться в вещах некрасивых.
— Вы же все знаете... — произнес едва слышно Осипов.
— Я хочу, чтобы вы до дна испили чашу, что сами себе налили. Говорите!
— Баландин сказал мне, чтобы я дал эти показания...
— Сказал?
— Он продиктовал мне докладную... Заставил выучить ее наизусть.
— Докладная цела? Шпаргалка, вернее.
— Она у него... Он говорил мне, что Чарустин негодяй, что его очень трудно разоблачить, что я помогу большому делу...
Я протянул лист бумаги Осипову и предложил ему написать показания.
Когда Осипов подписал свои показания, я молча отметил ему пропуск и указал рукой на дверь.
Осипов встал, нетвердой походкой пошел к выходу.
У двери остановился.
— Что мне теперь делать, товарищ следователь?
— Это дело вашей совести! Я бы советовал вам пойти в партийные органы и все рассказать.
Пока я ездил в ГДР, Марченко создал экспертную комиссию из авторитетных специалистов. Специалисты провели обследование места взрыва. Были проведены раскопки. Вскрылась следующая картина: нефтепровод лег не на подземный переход, а на выложенную из камня водопроводную трубу, акведук, протянутый в монастырь от обильного подземного источника.
Время, грунтовые воды подточили и ослабили кладку. А когда прошлись тяжелые машины над подземной кладкой, камни поползли, труба зависла и, не выдержав нагрузки, лопнула. Устремившаяся в разрыв трубы нефть сначала заполнила подземные пустоты, затем просочилась сквозь песок на поверхность — вспыхнул пожар.
Кто же виноват во всем этом?
Геологическая разведка?
Несомненно, добросовестное исследование грунта должно было бы привести к открытию подземных провалов. Их не ожидали и просмотрели... Отвечать геологам и, в первую голову, Осипову. Но это уже не наша забота. Это все опять уйдет в прокуратуру. Чарустин в катастрофе невиновен...
18
Вернувшись в Москву, я пригласил на допрос Баландина.
Марченко с нескрываемым сочувствием смотрел на меня, пока я объяснялся с Баландиным по телефону.
— Над чем смеешься? — спросил я Марченко, положив на рычаг трубку.
— Не смеюсь, а сочувствую... Тяжелое предстоит объяснение!
— Не вижу ничего тяжелого.