«Индекс» без индекса - Федор Федорович Шахмагонов

Он вошел своим легким спортивным шагом, с изнуренным видом, сжигаемый каким-то внутренним огнем.

Присел к столику и положил перед собой разбухшую от бумаг папку.

— Я рад, что вы появились, — начал он наставительным тоном. — Все ссылаются на вас, дескать, товарищу Дубровину поручено разобраться в этом нелегком деле. А вас нет и нет!

Пока он все это говорил, я смотрел пристально, не отводя глаз, на его лицо. Я должен, должен понять этого человека. Понять! Что им руководило? До объяснений с Осиповым были какие-то сомнения, колебания... Теперь не было ни сомнений, ни колебаний. Передо мной сидел клеветник. Какие он имел цели?

А он продолжал говорить:

— Я переслал вашим товарищам письма некоторых инженеров, находившихся в командировке с Чарустиным. Я не знаю, передали вам эти письма или нет? Я могу вам показать их копии... Я настаиваю на том, чтобы была проведена тщательная проверка: как себя вел в Западной Германии Чарустин!

Баландин запустил руку в папку, отыскивая какие-то документы.

— Николай Николаевич, я только что вернулся из командировки в Германскую Демократическую Республику. Я занимался той самой проверкой, о которой вы говорите.

Баландин привстал.

— Это правда?

— Правда!

— Вам удалось что-нибудь установить?

— Я хотел бы, Николай Николаевич, вам задать вопрос. Вам не знакомо лицо по фамилии Фишер?

Баландин задумался, покачал головой.

— Нет, я впервые слышу такую фамилию.

— А имя Эрвина Эккеля вам говорит о чем-нибудь?

Баландин опять покачал головой.

— Эрвин Эккель, он же Фишер, бывший палач в лагере Эстервеген, офицер Эйнзатцгруппы, действовавшей на советской территории. Ныне сей господин арестован органами безопасности Германской Демократической Республики за враждебную деятельность. Он дал показания, что инженер Чарустин был вовлечен федеральной разведкой в провокацию и завербован им на роль агента разведки ФРГ.

Я говорил и смотрел на Баландина. Впервые лицо его как бы просветлело, появилось даже подобие улыбки, он как бы потянулся мне навстречу, обрадовался.

— Я же говорил, а меня никто не хотел слушать!

— Да, да... Вы намекали, Николай Николаевич! Вы достаточно прозрачно намекали на такую возможность. Я это удостоверяю.

— Я не решался говорить прямее.

— Так вот, этот Фишер дал показания, что он лично завербовал Чарустина. Я выезжал для того, чтобы допросить Фишера. В результате дополнительного расследования нам удалось установить...

Я сделал паузу. Ну, конечно же, он опять ищет подтверждения в моих словах.

— Нам удалось установить, что сей Фишер, действуя в соответствии с директивами своего руководства, умышленно оклеветал советского инженера. У них есть на этот счет свои особые цели!

Я замолк. Баландин внимательно смотрел на меня. Видимо, не сразу доходил до него смысл моих слов. Медленно сходила с его лица улыбка. И опять оно заметно почернело.

— Вы не знакомы с Фишером, вам не известен сей господин и не может быть известен, но откуда же такое совпадение? Почему и он и вы вдруг выступаете в одной роли, словно по какому-то сигналу? Он клевещет на Чарустина там, вы клевещете — здесь. В чем природа столь странного совпадения?

— Где, как, когда я клеветал? Я высказываю свои сомнения!

— Сомнения высказывать вправе каждый человек! Не о них речь, хотя минуту назад вы это ставили себе в заслугу. А толкать Осипова на дачу заведомо ложных показаний — это, по-вашему, благородно? Что вас побудило принудить Осипова дать ложные показания о якобы им поданной докладной на имя Чарустина, когда шла прокладка нефтепровода?

— Что такое? Когда? Что?

— Вы в день приезда Осипова встретились с ним в ресторане...

— Где? Где у вас доказательства?! — крикнул истерически Баландин.

Я вернулся к столу, достал из папки протокол допроса Осипова и положил перед Баландиным.

— Читайте! — предложил я ему.

Он схватил листки и бегло их пробежал.

— Ложь!

— Вам нужна очная ставка с Осиповым?

— Он арестован? — спросил Баландин.

— Вам нужна очная ставка с Осиповым? — повторил я вопрос.

Баландин сник. Замолк.

— Не нужна. В таком случае, берите бумагу и дайте следствию собственноручные показания, только без лжи. Вы и так долго лгали.

— Я буду жаловаться!

— На что?

— Мало ли что я мог посоветовать Осипову. Он сам не маленький, он сам отвечает за свои показания...

— Так же, как и вы, Баландин, за свои действия!

Много ли прошло времени с той встречи, когда я видел его. Немного. Но меня встретил другой человек. Он осунулся и как-то сразу и стремительно постарел, приопустились его плечи, угас взгляд светлых глаз. Встретил он меня в общем-то довольно сухо. Провел опять в свой кабинет.

Он предложил мне сесть в кресло, подвинул его, сам сел за стол напротив.

— Вот, кстати, — сказал я, указывая глазами на портрет, — после нашей встречи, Василий Михайлович, мне довелось познакомиться с этой молодой женщиной, с Гертрудой фон Ламердинг. Я беседовал с ней и довольно долго... У меня к вам вопрос, Василий Михайлович! Гертруда фон Ламердинг задержана органами безопасности Германской Демократической Республики. Наши коллеги разбираются в ее деятельности. Что бы вы могли сказать о ней, как бы вы могли охарактеризовать ее? Что это за человек? Для наших коллег это очень важно...

— Вас, наверное, интересует вопрос, откуда у меня фотография Гертруды Ламердинг, вопрос о моих с ней отношениях?

Чарустин поднял глаза и пристально посмотрел на меня.

— Я должен быть правдив... Может быть, я сам себе могу повредить своей правдой. Иногда говорят: не то правда, что действительно правда, а то правда, что хотят считать правдой. У меня сложилось впечатление, что Гертруда Ламердинг порядочный человек, но убеждений, совершенно противоположных нашим. Убеждений неосновательных, скорее, наносных. Результат воспитания, формирования в определенной среде... Она пыталась со мной спорить и нападала на мои взгляды довольно горячо. Но когда пропадал запал, пропадала горячность и мы начинали спокойно и не торопясь просматривать ее убеждения, они рассыпались, а когда они рассыпались, она отступала. На это у нее доставало объективности...

— Она это приписывала вашему умению полемизировать... — заметил я.

— Она это преувеличивает. Просто ей, видимо, не случалось встречаться с людьми, умеющими отстаивать свои убеждения. Примешивалось к этому и еще одно обстоятельство. Мне трудно об этом судить... еще труднее говорить...

— Она вас любит! Она