«Индекс» без индекса - Федор Федорович Шахмагонов

Земля за заставами, земля, над которой нависла страшная тень, земля, где творилось зло и выплавлялась сталь для уничтожения всего живого на земле. Таинственная земля. Мне нужно было прижиться на ней, стать на ней как бы своим человеком, затаиться и смотреть. Смотреть и слушать, стать на переднем крае будущей обороны, на аванпосте будущей войны. Но это все высокие слова. Тогда же мне приходилось ежесекундно решать множество мелких, прозаичных задач, чтобы остаться нераскрытым.

Сегодняшний поединок с Фишером для меня начался тридцать лет тому назад. Для того чтобы знать повадки врага, надо с ним пожить бок о бок. Это трудная задача, она нелегко дается. В моей судьбе сыграло решающую роль знание немецкого языка. Отец много лет прожил в эмиграции в Швейцарии, в той ее части, где говорили на немецком языке. Мне было семь лет, когда мы уехали в Россию. До семи лет я слышал от своих сверстников только немецкую речь. Изучить язык в общем-то нетрудно, но сделать так, чтобы он звучал для тебя, как родной, почти невозможно. Но я знал немецкий язык не по учебникам, а с детства, он был для меня почти родным языком. Дома со мной говорили по-русски, но для практики часто переходили и на немецкий. Но я рос с соседскими детишками, были у меня дружки и подружки, с ними я объяснялся только на их языке. Именно это и определило мою судьбу. Я был заброшен в Германию для того, чтобы вжиться в чужую среду, стать здесь своим человеком, а потом уже начать работу разведчика.

И тогда, когда я впервые вступил на эту землю, было тихо и словно бы спокойно во всех этих городах, но тогда это спокойствие было обманчивым. Здесь зрели те центробежные силы, которые выплеснули на Европу и на мою страну нашествие обезумевшей вооруженной армии.

Рассказать историю движения — это еще ничего не рассказать. Объяснить ее социальную сущность — это уже кое-что, ну, а как же быть с психологией, как быть с явлением, которое отбросило целую нацию из эпохи цивилизации в эпоху мрака и дикости, как быть с психологией всех этих людей?

Фишер — типичный пример этого массового безумия.

Я попросил привести его ко мне и оставить нас одних. Я мог объясняться с ним без переводчика.

Лицо без живых красок, желтое, серое лицо — маска.

Он смотрел на меня пустыми, ничего не выражающими глазами, но я чувствовал, что он весь в напряжении, что его многолетняя тренировка работает за него, наверное, даже его разум за ней не поспевает.

Я чувствовал, как он ловил, нюхал, что мне от него надо.

Я положил на стол перед Фишером протокол его допроса и поставил первый вопрос — что он мог бы добавить к этим показаниям?

Фишер внимательно перечитал протокол. Пожал плечами.

— Я все сказал... Больше я не знаю.

— Итак, — начал я, — вы сняли на кинопленку похождения Чарустина с некоей Гертрудой. Как это было сделано технически? Пожалуйста, расскажите все в мельчайших подробностях.

— Это чем они занимались?

— Не нужно иронии, Фишер! Меня интересуют технические подробности съемок. Прежде всего, где вы это могли снять?

— В гостиницах, господин следователь! Когда Чарустин приходил к портье, он получал номер, который был заранее обусловлен с нами. В гостинице всегда найдутся номера со скрытыми магнитофонами и приспособлениями для скрытой киносъемки. Синхронная с киносъемкой запись. Дело, конечно, нечистоплотное, но надо кому-то и таким делом заниматься. Картинок иной раз насмотришься до тошноты непристойных! Мы кое-что смонтировали. На нас работают специалисты и из области кинематографа.

— Гертруда Ламердинг знала, что ее изображение попадет на кинопленку?

— Не знаю... Обычно мы не ставим такого рода помощниц в известность...

— Где и когда, Фишер, вы показали эту кинопленку Чарустину?

До этой минуты Фишер отвечал без запинки, без паузы, сразу. Тут он запнулся, помолчал.

— Вам это так уж важно знать?

— Обязательно, Фишер! Вы имеете опыт полицейской работы. Разве такая деталь маловажна?

— Я просто не могу вспомнить название отеля... Это было в номере. Я позвонил ему по телефону и представился служащим фирмы, с которой он имел дело. Напросился на свидание по срочному вопросу. И объявил господину Чарустину, что являюсь представителем определенных кругов, заинтересованных в сотрудничестве с ним, которое должно остаться в тайне от органов безопасности его страны. Господин Чарустин возмутился, потребовал, чтобы я покинул номер. Пригрозил обращением в свое консульство, в печать, в полицию. Я ему сказал, что мы не собираемся обращать его в свою веру, но что он обязан на нас работать из чувства самосохранения и упомянул о его приключениях с Гертрудой. Тогда господин Чарустин заявил мне, что в своих отношениях с Гертрудой он никому не подотчетен. Мы показали ему фильм.

— Он подписал вам вербовочное обязательство?

Фишер почти беззвучно, с чуть заметным торжеством рассмеялся. Скорее даже хихикнул.

— Это же примитивно, господин следователь! Зачем нужны такие бумажки? Достаточно согласия и на словах... Вы поглядели бы, какая была физиономия у господина Чарустина, когда он просмотрел фильм! Увидеть такую физиономию многого стоит!

Я занес ответы Фишера в протокол, дал ему расписаться и отпустил его.

Имел ли я теперь право сомневаться в правдивости его показаний? Нет!

Последняя фраза была особенно густой. Он весь затрясся от какого-то неизъяснимого наслаждения. Садист... Это убеждало.

Однако теперь возможность диверсии со стороны Чарустина входила еще в более разительное противоречие с логикой, которую ему диктовала бы связь с иностранной разведкой. Было бы нелепостью такого рода агента превращать в диверсанта, чтобы его тут же провалить! Это несовпадение было последним звеном, последним вопросом, который требовал ответа. Я был обязан найти ответ и на этот вопрос.

Глупость и примитивность в действиях противника меня не устраивали, я привык считать, что противник и умен и осторожен.

Гертруда Ламердинг... Она могла бы кое-что подсказать. Но и она всего лишь переходное звено. Главная фигура — это тот, кто направил Фишера. Связной агент под кличкой «Шварц», в переводе на русский «Черный». Темная тоже лошадка. Его искать — это искать иголку в сене. Искать надо Гертруду.

Но как же с ней встретиться? Где?

На ее территории? Что это даст? Разве она захочет что-то нам рассказать?

Передать ей привет от Чарустина, рассказать, что видел ее портрет на столе у него. Что-то она скажет... Что? Это еще неясно! По ее внешней реакции утвердиться в