Экономика без диплома. Что я хотел бы знать о деньгах в восемнадцать - Ренат Фатуллин

Германия после Первой мировой оказалась в положении, где первые два рычага были фактически недоступны. Репарации по Версальскому договору превышали сто тридцать миллиардов золотых марок, экономика была разорена войной, а собирать такие налоги было почти не с кого. Когда Германия перестала платить, французские и бельгийские войска в 1923 году заняли Рур, главный промышленный район страны, а немецкое правительство в ответ платило бастующим там рабочим напечатанными деньгами.

Остался только третий рычаг, и им воспользовались до предела. Чем это кончилось, с тачками денег и кофе, дорожающим прямо пока его пьёшь, подробно рассказано в главе 5. Здесь важнее причина, а не картинка. Непосильный долг довёл до печатного станка, а печатный станок довёл до того, что марка перестала быть деньгами вообще.

Три рычага с тех пор не изменились ни разу. Налоги видно сразу и всем. Долг видят через много лет и часто уже другие люди. Печатный станок видят последними те, кто держал сбережения именно в этой валюте, и это самая дорогая расплата из трёх: просто растянутая и почти невидимая, пока не становится слишком поздно.

В июле 1944 года, ещё до конца войны, представители сорока четырёх стран собрались в американском городке Бреттон-Вудс и договорились о новых правилах для денег: доллар обменивается на золото по фиксированной цене тридцать пять долларов за унцию, а все остальные валюты привязываются к доллару. Тем же соглашением создали Международный валютный фонд и Всемирный банк — институты, которые должны были следить за правилами и помогать странам, у которых с платежами не заладилось.

По сути мир формально подтвердил идею из главы 1: деньги — упаковка доверия, и здесь доверие впервые записали международным договором, а не молчаливой привычкой.

Тем же курсом США взяли на себя восстановление разрушенных экономик Европы: только на план Маршалла ушло около тринадцати миллиардов долларов. За следующее десятилетие вчерашние противники и союзники стали одними из самых быстрорастущих экономик мира.

Система работала, пока долларов за рубежом было не больше, чем золота в американских хранилищах. К концу шестидесятых это условие перестало выполняться: другие страны накопили долларов больше, чем Америка смогла бы обменять на металл, предъяви их все разом к обмену. Это тот же риск, что и с гардеробщиком, который выдал номерков больше, чем в гардеробе пальто: пока за одеждой приходят по одному, никто не замечает разницы.

15 августа 1971 года президент Никсон объявил, что доллары больше не обмениваются на золото ни для кого. Золотое окно закрылось в одностороннем порядке, попытки заново привязать курсы провалились в течение двух лет, и валюты крупных стран отправились в свободное плавание, где остаются по сей день. С этого момента ни доллар, ни рубль, ни любая другая валюта в мире не обеспечены ничем, кроме готовности людей их принимать. Деньги, тысячи лет остававшиеся упаковкой доверия поверх зерна, серебра и золота, стали упаковкой доверия сами по себе, без начинки.

Свободный курс валют совпал с другим ударом. В 1973 году страны-экспортёры нефти на Ближнем Востоке ввели эмбарго против США, и цена нефти на мировом рынке подскочила в четыре раза за несколько месяцев; в 1979-м случится похожий скачок. Экономика получила разом дорогие ресурсы, дорогие деньги в обращении и вчерашнюю привычку государств щедро тратить по рецепту Кейнса.

Теория, на которой полтора десятилетия строилась политика, обещала нечто вроде медицинского правила: высокая температура и низкое давление у одного пациента одновременно не бывают. Согласно ей, инфляция растёт, когда людей не хватает и все при деле. Безработица, наоборот, растёт, когда спрос слабый и цены стоят на месте. В семидесятые оба симптома проявились разом: цены росли, и одновременно росла безработица. Для такого состояния придумали отдельное слово, стагфляция. Учебники, объяснявшие экономику предыдущие сорок лет, вдруг перестали объяснять то, что происходило за окном.

К концу десятилетия сумма инфляции и безработицы в США добралась до рекордных значений, каких страна не видела ни до, ни после. Часть экономистов пересмотрела прежние взгляды, часть предложила конкурирующую теорию заново, и спор между школами не утих до сих пор. Победить именно эту стагфляцию жёсткими и очень дорогими мерами предстоит человеку во главе центробанка США, но это отдельная история с отдельной главой дальше в этой книге.

Что успело сложиться к концу этого века

Соберём и эту цепочку. Крах биржи запустил спираль, которую рынок не остановил сам — государство вошло в экономику как постоянный игрок, не только судья. Опыт депрессии показал: тратить в трудные времена может и должно государство — тот же вопрос встал в куда большем масштабе, когда потребовалось оплатить войну. Оплата войны свелась к трём рычагам с разной ценой — печатный станок довёл Германию до денег, которые перестали быть деньгами.

Мир после войны договорился о новых правилах для денег — через четверть века выяснилось, что и эти правила держатся только на договорённости, которая может закончиться в одностороннем порядке. Свободные деньги встретились с нефтяным шоком — экономическая наука впервые публично ошиблась в том, во что верила со времён Кейнса.

Каждая из этих катастроф оставила после себя институт, который работает и сегодня: страхование вкладов, дефицитный бюджет как обычный инструмент в кризис, плавающий курс валют, привычку проверять любую экономическую теорию на прочность заново, а не верить ей всегда. Следующая глава — о том, что происходит, когда идею государства как игрока пробуют довести до предела и заменить рынок целиком.

Проверьте на себе(5 минут)

Найдите свежую новость про повышение налогов, размещение государственных облигаций или программу поддержки экономики через новые деньги. Определите, какой из трёх рычагов войны и кризиса использует государство в эту секунду и на кого в итоге ляжет цена: на сегодняшних налогоплательщиков, на будущих, или на всех, кто держит сбережения в этой валюте.

Рычагам почти сто лет, а слова вокруг них меняются каждое десятилетие.

Три тезиса

— Рынок не чинит себя сам мгновенно. Паника кормит сама себя: слух о проблеме банка создаёт настоящую проблему банка, даже если её не было. Страхование вкладов, спасение банков и дефицитные бюджеты в кризис существуют потому, что однажды без них экономика падала три года подряд и не могла остановиться сама.

— За большие траты государства всегда платит кто-то конкретный. Налоги, долг и печатный станок —