Экономика без диплома. Что я хотел бы знать о деньгах в восемнадцать - Ренат Фатуллин

— Правила денег — тоже договорённость, и она может закончиться. Золотой стандарт казался законом природы, пока не перестал им быть в один день 1971 года. Экономическая теория казалась разгаданной, пока стагфляция не доказала обратное. Полезная привычка — спрашивать, на какой договорённости это держится и что будет, если она перестанет выполняться, а не гадать, что произойдёт дальше.

Что будет, если убрать рынок совсем

Прошлая глава закончилась на пороге вопроса: что происходит, когда идею государства-игрока пробуют довести до предела и заменить рынок целиком. На этот вопрос ответила целая страна, взявшая на себя роль полигона на целый век вперёд.

В 1917 году в России к власти пришли люди, всерьёз читавшие Маркса, включая тот самый вопрос из главы 2: кому достаётся пирог, если стоимость создаёт труд, а фабрикой владеет не рабочий. Частную собственность на заводы и землю убрали, а вместе с ней и рынок: решения по всей стране начал принимать один центр планирования, Госплан.

С 1928 года пятилетние планы подняли заводы и города там, где вчера была степь, и страна на глазах стала промышленной державой. Но у плана обнаружилась проблема, которую не лечит энтузиазм: в рыночной экономике цена работает как нервное окончание, сообщающее о нехватке. У планового хозяйства такого окончания нет, есть только отчёт, идущий по инстанциям месяцами — как если бы всю нервную систему тела заменили одним письмом от пальца к мозгу.

Деньги на заводы добывали изъятием зерна у деревни, а коллективизация забрала у крестьян право решать, сколько оставить себе. В 1932–1933 годах на Украине, в Казахстане и в хлебных областях России разразился голод; историки расходятся в оценках числа жертв кардинально, от нескольких миллионов до заметно более семи. У индустриализации, которую мир увидел в цифрах роста, была цена, и заплатила её деревня, а не город.

Дефект без ценового сигнала никуда не делся и десятилетия спустя: к восьмидесятым очередь за товарами повседневного спроса стала нормой жизни, а в 1991 году система остановилась сама, без единого выстрела.

Другой ответ на тот же вопрос

У соседнего эксперимента был похожий старт и другой финал. Компартия Китая пришла к власти в 1949 году с той же верой: план заменит рынок и справится лучше. К концу пятидесятых Мао Цзэдун довёл идею до предела похлеще советского: крестьян согнали в огромные коммуны и потребовали одновременно с полем выплавлять сталь в кустарных печах на заднем дворе. План требовал стали и зерна разом, а посчитать настоящую цену этого требования было уже некому. За три года, с 1959 по 1961-й, разразился голод. Оценки жертв у разных историков расходятся в разы, от пятнадцати до более сорока миллионов, но даже нижняя граница делает его самым тяжёлым подсчитанным голодом двадцатого века.

После смерти Мао в 1976 году к власти пришёл Дэн Сяопин и в декабре 1978 года сделал то, на что не решился советский эксперимент: признал ошибку и развернул курс, не тронув при этом политическую систему. Крестьянам разрешили после сдачи государственного плана продавать остаток урожая по своей цене: сюда наконец вернулся тот самый сигнал, о котором шла речь всей главой. В прибрежных городах вроде Шэньчжэня, на момент реформы — рыбацкой деревни, открыли особые зоны с льготным режимом и пустили туда иностранные деньги и заводы; сегодня это мегаполис с многомиллионным населением.

Результат виден в одной цифре: с 1979 по 2010 год экономика Китая в среднем росла на 9,9% в год, иногда замедляясь до нескольких процентов, иногда разгоняясь выше пятнадцати. По подсчётам Всемирного банка, за эти десятилетия из нищеты вышло свыше восьмисот пятидесяти миллионов человек — самое масштабное сокращение бедности за всю историю наблюдений.

У этого разворота тоже была цена, просто другая. Рынок вернули в цены и зарплаты, но не в избирательные бюллетени: политическая система осталась однопартийной, а несогласие с курсом на площади Тяньаньмэнь в 1989 году власти подавили силой. Разрыв между богатым побережьем и бедной глубинкой, который создал тот же рост, не закрыт и сегодня. Китайский эксперимент показал то, чего не показал советский: рынок можно вернуть по частям, не трогая власть, которая когда-то решила его убрать.

Не всякая страна, увидевшая тот же вопрос про пирог и тех, кому он не достался, выбирала между советским и китайским полюсом. Швеция, Дания, Норвегия и Финляндия оставили рынок и частную собственность нетронутыми. Перестройке подвергли налоги: государство забирало у экономики почти половину произведённого и распределяло через бесплатное образование, здравоохранение и щедрые пособия. В Швеции эта доля доходила до половины ВВП, вдвое выше среднемирового уровня.

Рынок здесь оставили двигателем, а с прибыли, которую он создавал, государство забирало на общий стол максимально возможную дань. Взамен человек получал редкую по мировым меркам страховку: в Дании пособие по безработице годами покрывало до девяноста процентов последней зарплаты, а образование и медицина оставались бесплатными вне зависимости от дохода. У модели тоже нашлась цена: высокие налоги охлаждают часть предпринимательской инициативы, а сама Швеция в девяностые пережила собственный тяжёлый экономический кризис, который заставил урезать часть щедрости прежних десятилетий. Модель выжила, но не в том виде, в котором её хвалили в семидесятые.

Общий кошелёк без общего счёта

Есть эксперимент масштабнее советского и китайского: растянутый не на одну страну, а на целый континент, и до сих пор не завершённый. В 1999 году больше десятка европейских стран отказались от собственных валют ради одной общей, евро, и одного общего центробанка. Каждая при этом сохранила свой бюджет, свои налоги и право занимать в долг от собственного имени.

Представьте семью, которая ссыпает всю зарплату в один общий кошелёк на еду и коммуналку, но при этом каждый её взрослый свободно берёт кредитки на своё имя и тратит по своему усмотрению. Пока все ведут себя одинаково осторожно, разницы никто не замечает. Как только один член семьи набирает долгов больше, чем способен вернуть, вопрос, кто расплачивается, встаёт перед всеми сразу: кошелёк-то общий.

Единая ставка Европейского центробанка одинакова что для перегретой немецкой экономики, что для вялой греческой: тот же газ для машины, которая разгоняется под гору, и для машины, которая еле ползёт в гору.

Ровно это случилось в 2010 году с Грецией.