Смятение чувств - Стефан Цвейг
– Нет. Нет-нет…
Референт подписал какой-то листок и протянул ему.
– Вообще-то, вам следует выехать завтра же, но особой спешки, полагаю, нет. Дадим просохнуть краскам на вашем последнем шедевре. Так что, если вам нужен еще день-другой на улаживание личных дел, считайте, что это я беру на себя. Отечество это переживет.
Фердинанд понимал, что это шутка, на которую ему полагалось бы улыбнуться, и с внутренним содроганием ощутил, что губы и вправду, сами, скривились в вежливой усмешке. «Сказать, надо же что-то сказать, – лихорадочно свербело в голове, – только не стоять вот этак, столбом», и тут наконец у него вырвалось:
– Одного предписания достаточно?.. Помимо этого ничего не нужно… даже паспорта?
– Нет-нет, ничего. – Референт улыбался. – На границе у вас ни малейших трудностей не будет. Там, кстати, на вас уже и рапорт есть. Так что – счастливого пути! – И он протянул руку. Только тут Фердинанд понял, что разговор окончен, его выпроваживают. В глазах потемнело, почти наугад он поскорей двинулся к двери, его мутило от отвращения.
– Правей, правей, пожалуйста, – раздался голос за спиной. Он, оказывается, пошел не к тому выходу, и теперь, уже сквозь пелену, он успел заметить снисходительную улыбку референта, с которой тот распахивает перед ним нужную дверь.
– Благодарю, благодарю… не утруждайтесь, – пробормотал он, в глубине души проклиная себя за эту подобострастную вежливость. И только за порогом, когда швейцар подал ему трость и перчатки, ему вдруг вспомнилось: «финансовые обязательства… занести в протокол…» Ему было стыдно, как никогда в жизни, – а он еще и поблагодарил, рассыпался в любезностях! Но даже на гнев в душе не осталось сил. Бледный, он молча спускался по лестнице, чувствуя только, что он сам не свой, что это уже не он, а кто-то другой шагает вниз по ступенькам. Некая сила, чуждая и беспощадная, бросившая к своим ногам весь мир, теперь овладела и им тоже.
Домой он вернулся лишь под вечер. Ноги горели от бесцельной ходьбы, он много часов бродил по округе, трижды подходил к своей калитке и поворачивал обратно; наконец решил прокрасться с тыльной стороны, по едва заметной стежке через виноградники. Но пес, верный пес, конечно же, его учуял. С радостным лаем он теперь прыгал вокруг, терся о ноги, ластился. В двери стояла жена, и он с первого взгляда понял: она все знает. Он молча пошел за ней следом, не в силах поднять голову от стыда.
Но она не стала его ругать. Даже глазами избегала встретиться – явно не хотела мучить. Поставила на стол немного холодного мяса, а когда он послушно сел к ужину, подошла совсем близко.
– Фердинанд, – начала она, и голос ее заметно дрожал, – ты болен. С тобой сейчас невозможно говорить. Не хочу тебя ни в чем упрекать, ты действуешь не по своей воле, и я чувствую, как мучительно ты страдаешь. Пообещай мне только одно: ты ничего больше не предпримешь в этом деле, не посоветовавшись со мной.
Он молчал. Она продолжила, уже громче, взволнованнее:
– Я никогда не вмешивалась в твои личные дела, для меня это был вопрос чести – предоставлять тебе полную свободу решений. Но сейчас ты не только свою, ты и мою жизнь ставишь на кон. Мы потратили годы жизни ради нашего счастья, и я не готова отдать его в жертву с такой же легкостью, как ты, ни государству, ни смертоубийственной бойне, ни твоему тщеславию, ни твоему малодушию. Никому, ты слышишь, никому не отдам! Если ты перед ними бессилен – я не бессильна! Я знаю, что поставлено на карту. И я не уступлю.
Он все еще молчал, и это его рабское, повинное молчание мало-помалу стало ее злить.
– Я не позволю ничего у меня отнять ради какого-то клочка бумаги, я не признаю закон, в конечном счете ведущий к убийству. И ни перед какими властями не склонюсь. Это вы, мужчины, все поголовно сейчас отравлены идеологиями, запудрили себе мозги политикой, этикой, а мы, женщины, еще не утратили способности воспринимать жизнь как она есть. Для меня, кстати, и слово «отчизна» – совсем не пустой звук, но я знаю, что оно сегодня означает: убийство и рабство. Можно ощущать себя частицей народа, но если народы сходят с ума, нельзя в этом безумии участвовать. Это для них ты уже всего лишь циферка, дело номер такой-то, пешка, винтик, пушечное мясо, но для меня ты по-прежнему живой человек, и я им тебя не уступлю. Я им тебя не отдам. У меня никогда и в мыслях не было что-то решать за тебя, но сейчас мой долг тебя защитить; потому что прежде ты был здравым, разумным человеком, который знал, чего хочет, к чему стремится, а сейчас ты, как миллионы других жертв сегодняшнего мира, всего-навсего человек-машина, поврежденная машина, в которой сломили волю и ничего не оставили, кроме приказа и долга. И пусть тебя они, как марионетку, дергают за нервы, но обо мне забыли; а я никогда не была так сильна, как сейчас.
Он все еще молчал, погруженный в тупую апатию. И ни малейшей воли к сопротивлению – ни ей, ни тем, другим.
Она подобралась, как борец перед решающей схваткой. Голос зазвучал сурово, твердо, почти зазвенел.
– Что тебе в консульстве сказали? Я хочу знать.
Это был уже приказ. Он нехотя достал листок и протянул ей. Она прочла, хмуря брови, стиснув зубы. Потом презрительно бросила бумагу на стол.
– Не терпится господам! Прямо завтра! А ты, наверно, их еще и поблагодарил, и каблуками прищелкнул: слушаюсь и повинуюсь! «Завтра же надлежит явиться». «Надлежит»! «Явиться»! Написали бы прямо: завтра же превратиться в раба. Ну нет, до этого еще не дошло! До этого еще далеко!
Фердинанд встал. Он был бледен, рука стиснула спинку стула.
– Паула, не будем себя обманывать. Именно до этого и дошло! Из своей шкуры не выскочишь. Я пытался сопротивляться. Не получилось. Я сейчас не что иное, как этот вот листок. Даже если я его сейчас порву – я все равно останусь этим листком. Так что лучше ты мне не перечь. А здесь – это все равно уже была бы не свобода. Я бы каждый час чувствовал: меня оттуда призывают, ко мне щупальца оттуда тянутся, уже дергают, уже тащат. А там мне будет легче: ведь даже в застенках можно вновь почувствовать себя свободным человеком. Пока ты здесь, вовне, и чувствуешь себя беглецом, вот только тогда ты и не свободен.