Смятение чувств - Стефан Цвейг
Мотор зарокотал. Он откинулся на спинку, закрыл глаза. Ему казалось, он летит в бездну, но вместе с тем он испытывал и тихое вожделение от того, с какой скоростью автомобиль несет его навстречу судьбе. И была особая сладость в бездеятельном покое своего присутствия при этом падении. Но машина уже остановилась. Он вылез, расплатился, вошел в лифт, и удовольствие бездеятельного движения, безучастного механического подъема вверх, даже как будто слегка повторилось. Словно он делает это волей-неволей, не сам, словно за него это делает некая неведомая, непостижимая сила, которая владеет им всецело.
Дверь консульства, однако, оказалась заперта. Он позвонил. Никакого ответа. Что-то горячей волной колыхнулось внутри: скорее прочь, вниз, бегом отсюда! Вместо этого он позвонил еще раз. Медленные, шаркающие шаги послышались за дверью. Кто-то долго, обстоятельно возился с замком, дверь распахнулась – перед ним стоял швейцар, без сюртука, с пыльной тряпкой в руке. Очевидно, его оторвали от уборки.
– Ну в чем дело? – почти рявкнул он.
– В консульство… мне… мне назначено, – запинаясь, пробормотал он, в душе проваливаясь от стыда, что так оробел перед лакеем.
Швейцар, вконец обнаглев, с оскорбленным видом отвернулся.
– Читать, что ли, не умеете? Внизу ясно написано: «Часы приема с 10 до 12». А сейчас нет никого.
И без дальнейших разговоров захлопнул дверь.
Фердинанд стоял как громом пораженный. Он готов был умереть от стыда. Посмотрел на часы. Десять минут восьмого.
– С ума сойти! – пробормотал он. – Я просто схожу с ума.
И на подгибающихся ногах, словно дряхлый старец, заковылял вниз по лестнице.
Два с половиной часа – не было сил заглянуть в этот провал безвременья, ведь он чувствовал, как каждая минута ожидания отщипывает крохотку от его воли. Сейчас-то, только что, он был начеку, наготове, он все просчитал, знал вес и место каждому своему слову, всю сцену предстоящего разговора проработал и отрепетировал заранее, – и вдруг между ним и его изготовившейся стойкостью и сметкой упал железный занавес этих двух с половиной часов. Он с ужасом ощущал, как остывает в душе жар азарта, как слово за словом стирается из памяти все, что так тщательно было продумано, – а теперь эти слова, кувыркаясь и сшибая друг дружку, спасаются паническим бегством.
А ведь он так четко все себе представлял: он придет в консульство и сразу попросит доложить о себе референту по военным вопросам, с которым мельком знаком. Вообще-то, познакомились случайно, в гостях у приятеля, да и поговорили о пустяках. И тем не менее это был противник, которого он хотя бы знает в лицо: аристократ, элегантный светский щеголь, не чуждый даже богемного лоска, хочет, чтобы в нем видели не чиновника, а человека широких взглядов. Но это у всех у них общая фанаберия: мы, мол, дипломаты, не какие-нибудь чинуши, мы люди независимые, мы суверенные личности. Вот на этой слабости он и надеялся сыграть: пусть о нем чин чином доложат, он войдет, непринужденно, вежливо, сперва бросит пару фраз на общие темы, не упустит, конечно, осведомиться о супруге. Референт, разумеется, предложит ему сесть, а может, и сигарету, и потом, почувствовав, что пауза затягивается, спросит: «Так чем могу служить?» Не позабыть бы, это особенно важно – не он первым заговорит о деле, это его должны спросить. И уж на это он ответит, с холодком недоумения в голосе, безразличным тоном: «Мне тут бумага пришла, предлагают прибыть в М. для переосвидетельствования. Это, полагаю, какое-то недоразумение, в свое время я уже проходил освидетельствование и был признан полностью негодным». Он очень холодно должен это сказать, с недоумением, чтобы ясно было видно – он всю эту историю считает сущей безделицей. Референт на это – он его нарочито небрежную манеру уже знает – мельком глянет на бумагу и примется объяснять, что речь о новом освидетельствовании, в газетах, мол, объявление печатали, неужели он не читал: те, кто прежде получил освобождение, тоже обязаны явиться. На это он, со своей стороны, опять-таки совершенно невозмутимо, может, даже пожав плечами, скажет: «Ах вон что? Но я же газет не читаю, у меня на это времени нет. Мне работать надо». Пусть референт видит, насколько ему, Фердинанду, безразлична вся эта война, насколько независимо, суверенно, отдельно от всего этого, он себя чувствует. Этот чинуша, конечно же, заявит, что манкировать повесткой никак нельзя, он лично весьма сожалеет, но армейские инстанции и так далее… Вот тут самое время уже проявить некоторую энергичность. «Понимаю, – придется сказать, – но прервать работу мне сейчас совершенно невозможно. У меня договоренность о большой сводной выставке моих работ, и я просто не могу подвести своего импресарио. Я связан словом и финансовыми обязательствами». И он предложит референту либо отложить срок явки, либо поручить переосвидетельствование консульскому врачу.
До этого пункта все было совершенно ясно. Но дальше начиналась развилка. Либо референт пойдет ему навстречу, и тогда по меньшей мере отсрочка, можно считать, обеспечена. Если же он вежливо, – внезапно, однако, перейдя на совсем иную, формальную, официально-уклончивую вежливость, – станет объяснять, что подобное решение вне его компетенции и, следовательно, недопустимо, – вот тогда придется уже проявить твердость. Для начала он встанет, подойдет к столу и твердым голосом – но действительно с твердой, очень твердой, несгибаемой, убежденной, неколебимой решимостью – объявит: «Я принимаю это к сведению, но прошу занести в протокол, что ввиду деловых финансовых обязательств в настоящее время лишен возможности выполнить условия призыва и на свою ответственность откладываю свою явку на три недели, пока не исполню предъявляемых ко мне требований морального свойства. Разумеется, у меня и в мыслях нет уклониться от своего патриотического долга». Этими в муках сочиненными фразами он особенно гордился. «Занести в протокол», «финансовых обязательств» – все так официально и по-деловому звучит. Если же референт, выслушав это, сочтет необходимым указать ему на правовые последствия, тогда нужно будет возвысить голос до крайней решимости и покончить с делом одним махом: «Требования закона мне хорошо известны, и я вполне осознаю возможные правовые последствия. Но сдержать данное слово для меня высший закон, и ради этого я готов пойти на любые издержки». Тут надо гордо откланяться, давая понять, что беседовать больше не о чем, и твердым шагом